Он вступил в Рим в ноябрьские иды, а потому было довольно поздно для принятия в этом году большой программы новых законов. Согласно закону Цецилия Дидия существовало такое условие, что между первым собранием, которому был направлен новый закон, и его ратификацией должно пройти три рыночных дня; поэтому все говорило о том, что срок консульства Суллы истечет раньше, чем он достигнет своей цели. Еще более ухудшал положение другой закон Цецилия Дидия, запрещавший сводить воедино несвязанные вопросы в одном законе. Перед Суллой открывался единственный законный путь завершить свою законодательную программу вовремя, причем этот путь был наиболее рискованным. Он заключался в том, чтобы представить каждый из его новых законов всему народу во время одного собрания и обсудить их все вместе. Это давало возможность каждому понять все его намерения от первого до последнего.
Но именно Цезарь Страбон разрешил дилемму Суллы.
– Легко, – сказала эта косоглазая знаменитость, когда к ней обратились за помощью, – добавить еще один закон в твой список и опубликовать его первым. А именно, это должен быть закон, согласно которому действие закона Цецилия Дидия временно приостанавливается, причем только по отношению к твоим законам.
– Комиция никогда не утвердит это, – возразил Сулла.
– О, они утвердят, особенно если увидят достаточное количество твоих солдат, – дружелюбно отозвался Цезарь Страбон.
Он был абсолютно прав. Когда Сулла созвал всеобщую ассамблею, которая включала патрициев также, как и плебеев, он обнаружил, что очень легко быть законодателем. Так, первый из представленных законов, который приостанавливал действие закона Цецилия Дидия только в отношении законов Суллы и который поэтому назывался первым законом Корнелия из его программы, был опубликован и принят в один и тот же день. Теперь уже в распоряжении Суллы было время до конца ноября.
Один за другим Сулла ввел шесть больших законов, порядок их представления был отработан крайне тщательно; это было сделано для того, чтобы народ не мог раскрыть его главного замысла вплоть до того момента, пока не стало бы слишком поздно ему воспрепятствовать. Сулла прилагал неутомимые усилия, чтобы избежать малейшего намека на конфронтацию между его армией и жителями Рима, прекрасно понимая, что народ не доверяет ему из-за присутствия солдат.
Тем не менее, поскольку его совсем не волновала любовь народа – лишь бы повиновались, – он решил, что не повредит распустить слухи по всему городу: если его законы не будут приняты, Рим может ожидать кровавая бойня гигантских размеров. Даже когда его собственная голова подвергалась опасности, Сулла не останавливался ни перед чем. Пока народ только говорил, он имел полную свободу пассивно ненавидеть Суллу, то есть именно так, как тот позволял себя ненавидеть. Чего он никогда не допустил бы, так это, разумеется, кровавой бойни, если бы это произошло, на его карьере можно было бы ставить крест. Но правильно оценивая чувство страха, Сулла не предполагал никакой кровавой бойни, и он оказался прав.
Второй его «закон Корнелия» казался достаточно «невинным». Согласно этому закону сенат увеличивался на триста новых членов; до этого в него входило всего сорок человек. Такая формулировка была специально придумана, чтобы новый закон избежал позорного пятна закона, призывающего вновь изгнанных сенаторов. Новые сенаторы должны были утверждаться цензорами обычным путем, причем цензорам вовсе не указывалось восстанавливать в правах любого сенатора, прежде изгнанного за долги. Так как фонд, созданный для того, чтобы помочь изгнанным сенаторам избавиться от долгов, работал постоянно под руководством Катула Цезаря, то не могло быть никаких препятствий для цензоров в восстановлении изгнанных сенаторов. Ну и, наконец, опустошения, произведенные в сенате из-за смерти многих его членов, могли быть восполнены. Катулу Цезарю было дано неофициальное поручение оказывать постоянное давление на цензоров, вследствие чего, как был уверен Сулла, сенат вскоре должен был восстановиться в более чем полном составе. Катул Цезарь был грозным человеком.
На третьем «законе Корнелия» лежал отпечаток сжатого и угрожающего кулака Суллы. Он аннулировал закон Гортензия, который существовал на глиняных таблицах двести лет. Согласно этому новому закону Суллы, ничто не могло приниматься собранием триб, пока не получало печати сенатского одобрения. Это не только «надевало намордник» на трибунов плебса, но и ограничивало действия консулов и преторов: если бы сенат не издавал senatus consultum, ни плебейская ассамблея, ни всенародное собрание не могли принимать законы. Также и собрание триб не могло вносить изменения в формулировки любого из декретов сената.
