Из «Соррентино» вышла парочка и я скользнул в темноту. Музыка расширилась, как лёгкие на вдохе и опять стала глухой и плохо слышимой, когда охранник захлопнул дверь за ними. Я нырнул в темноту, чуть дальше от дорожки и стоял неподвижно, когда парень и девчонка шли мимо.
У них не было крыльев, они светились. Да, светились не только от счастья. Парень в белой рубашке и светло-синих джинсах блестел ровными и белыми зубами. Девочка смеялась и прижималась к нему заглядывая в глаза снизу вверх. Немного пьяные и очень счастливые. Любовь — это свет, какие здесь могут быть крылья, разве что белые, как у ангела.
Я так и не вышел им навстречу, просто долго провожал взглядом, пока белое облачко света от уходящей парочки не скрылось вдали. И только уже собрался идти на дискотеку, когда шорох из темноты чуть не остановил биение сердца.
— Бл…- выругался я и отскочил, выставляя вперёд кулаки. Это были не подкравшиеся полицейские, не маньяки и даже не заблудившиеся посетители Соррентино. Это был самый натуральный бомж с большим черным пакетом, который он привязал к велосипеду. Он вцепился двумя руками в руль и улыбался, обнажая зубы, там где они еще были.
— Здаров, малой!
Я ударил не задумываясь. Один прямой в нос и бомжара сразу сдулся, уронил велосипед, закрыл руками лицо и завыл. Тут же следом прилетела оплеуха.
— Тихо будь, — пришлось добавить еще раз в ухо.
— Ай, не бей! — запищал вонючка и отшатнулся от любезно направляемого еще раз кулака.
— Тихо будь, я сказал.
Он замолчал и смотрел на меня сквозь окровавленные ладони.
— Ты чего? Я же по хорошему? Мне пятьдесять семь лет, а ты…
— Ума нет, — продолжил я и взял его за ворот, — а ну-ка развернись и спину покажи.
Вот как на зло.Только зря руки замарал. Чист бомжара и безобиден как ребенок. Стоит-дрожит, воняет и на меня смотрит, как на папочку, который наказывать собрался. Где мой ремень?
3.
— Н-не надо, — стонал бомж, судорожно прикрывая спину разорванной рубашкой. Я её со злости немного повредил. Не спину — рубашку. Рванул слишком резко и треснула на спине. Наверное долго на помойке лежала — отсырела или типа того.
Правая рука у него дрожала, и звенел велосипед, который он держал в перепуганной лапе.
— Перестань, дядя! Чего не надо?
Он промямлил и до меня не сразу дошло, чего он боится. А потом как дошло!
— Чего? Тебя? Я по девушкам вообще-то.
Бомжатина мне «не верила» и «продолжала» прикрываться, размахивая рукой, как веером.
— Да если бы я по мужикам был, дядя, то точно на тебя бы не позарился. Да ещё ночью в парке.
Он не поверил. Да и черт бы с ним. Вот только…
— А чего ты так решил? Вас бомжей, что часто в парках насилуют? Может традиция какая или типа того?
Он затряс подбородком, и я не понял, это «да» или «нет».
— Расскажи мне подробнее, чудик, или оставлю тебе только руль от велосипеда.
— З-зачем п-подробнее, — продолжал он косить под Витьку и это раздражало. Я почесал между лопаток и резко схватил собеседника за горло. Велосипед опять упал в траву.
— Дядя, мне очень противно держаться за твой кадык. Если подхвачу какую-нибудь кожную заразу, то приду и сожгу твой дом или коробку, в которой ты живешь. Давай-ка я руку уберу и ты не будешь кричать и задавать тупых вопросов. Как говорят в фильмах: «Кивни, если согласен».
Он был готов, и я убрал руку и вытер пальцы о штанину. Нужно дома с мылом вымыть, такое ощущение, что пальцы так и остались липкими.
— Ну, рассказывай. Где живешь? Чем дышишь? Кому даёшь?
Бомжара замялся на секунду и начал говорит.
— Живу в индийских бараках. Как и все. Наверное знаешь где это.
Индийские бараки — это одноэтажное здание, длинное как кишка в центре города. Не знаю почему «индийские» может индусы построили. Живут там малообеспеченные семьи, проще говоря отбросы общества. Те, кто еще не в тюрьме и не на улице, у кого есть хоть подобие семьи живут в индийских бараках. Свозят туда бутылки и бумаги со всего города и там же их делят и сортируют. Настоящая мафия, иногда даже разборки происходят у них, только без огнестрела, больше на ножах.
Воды в бараках нет, насколько я знаю, и электричество по часам. Так как они не платят за коммуналку от слова «совсем», то ещё счастье, что газ не отрубили и свет на вечер дают. Но бомжи уже привыкли к темноте, живут как крысы и только изредка видно из-за закрытых газетками окон пробивается робкий свет.
— Знаю, — говорю я, — как вас не знать. Лицо города. Не понимает мэр, как избавиться от такого фурункула в центре городской жопы.
— У нас есть права, — выпрямляется бомж, — пусть дают квартиры, мы сразу съедем.
— О правах сразу вспоминаешь, а обязанности?
— Я этому государству ничего не должен. Как отжали мою землю, так сразу и расплатился.
— Хорош заливать мне в уши. Вообще не интересно. Пропил, наверное всё и оправдываешься.
Бомж только зубами заскрипел, но перечить не стал — молодец.
— Мне больше другое интересно, — заметил я, — понимаешь?
— А говоришь не по мужикам, — криво ухмыльнулся бомж и свалился на велосипед, держась рукой за щеку. Я вытер ладонь о штанину.
— Будешь нормально разговаривать или нет?
