Я зиганул и поклонился.
— Фройляйн не извольте беспокоиться. В вашу тихую гавань корабль войны не зайдёт. Быть может даже и не услышите ничего. Но телевизор включите погромче на всякий случай. Не пропустите обращение фюрера.
Она уставилась на меня и вдруг захохотала. Десяток подбородков затрясся вместе с ней и с её ночной рубашкой и со складками на руках и ногах. Дом, кажется тоже затрясся от смеха и я подумал «как бы соседи с кроватей не попадали, если они не в коробках спят, 'грёбаные цыгане»
— Какой телевизор? Пусть оно глаза пошире откроет, скажи ему, Георгий.
6.
Мда, неудобно получилось. У них даже радио не шуршит и грязная лампочка под потолком качается — какие тут телевизоры? Ещё бы робот-пылесос упомянул.
— Без обид. Не со зла, дамочка. У всех разный уровень жизни.
Туша колыхнулась, пошла рябью, почти как в кино и опять открыла дырку, которую называет ртом.
— Фашист — юморист, да еще и полицейский. Чудеса. Чай будешь пить?
— Почему бы и не выпить с хорошей женщиной?
— Иди, Георгий, по своим делам, а мы пока чайку накатим.
Бомжик кивнул и посмотрел на меня.
— Я щас. Пойду-проверю и вернусь.
— Да не вопрос.
Не очень и хотелось чаю бомжацкого, но в тишине сидеть рядом с большой тетей тоже особого желания не было.
— Я так понимаю, заваривать придется мне? Где тут у вас кухонные принадлежности?
— А ты хочешь, чтобы я встала?
Пухляшка захохотала и подняла руку, указывая на единственный столик в комнате.
— Ты слепой что ли? Вон всё стоит.
На столике действительно находился старый чайник, упаковка чайных пакетиков, более-менее чистые кружки.Плюс коробка яиц, зелень, сковородка, пару тарелок. Все на одном столе, в художественном беспорядке. Одно радует, что это будет не чефир.
Я налил свежей воды из бутылки, включил шнур в розетку, расставил две чашки и кинул по пакетику в каждую.
— Вам сколько сахара?
Туша снова затряслась от смеха.
— Ты где-то его видишь, дядя?
— Значит будем без сахара.
— Фашисты забрали, — кивнула тетка, — и коровку.
Я осмотрелся в поисках стула. Здесь он был только один, стоял у изголовья кровати этой громады.
— Шутите, — сказал я, — может хватит? Давайте чайком баловаться.
Женщина кивнула и заерзала, устраиваясь поудобнее. Белой лапой с пальцами-коротышами она похлопала по спинке стула улыбаясь.
— Не обижайся, сынок. От бедности мы такие злые и недовольные. Вот был бы у меня сахар я сразу бы подобрела. Садись рядом, чего стесняться, я не кусаюсь.
Она опять похлопала по спинке стула и оскалила свою трещину. Внутри я поёжился, но внешне не показывал — взял две кружки за ободки и мягко ступая в два шага был рядом с Мясной Горой.
Она улыбалась и ноздри у нее расширялись и опускались, втягивая аромат дешевого типа индийского чая. Глаза следили за моим балетом «Один мужчина и две горячие кружки чая», а я старался не разлить ни капли, еще убирать заставит.
Лапы высунулись из-под одеяла и потянулись ко мне угрожая схватить, но осторожно взяли кружку и втянулись в одеяло, как два манипулятора. Ноздри вдохнули пары чая и глаза на секунды закрылись, а потом вернулись прицелом в мою тыкву.
— Садись, чего уж там. Не держи зла на старушку.
Я осторожно сел, оказавшись спиной к женщине и по её примеру вдохнул аромат чая. Мда. Запах грязной воды, оттенки черного чая и немытой эмалированной кружки — это не шедевр.
— Как тебе напиток? — проворковала тетушка. Она даже перестала называть меня фашистом, как мило.
— Хороший, — ответил я, — спасибо, — и показательно отхлебнул. Чуть подкрашенная горячая вода, сахар бы не помешал для вкуса. Где этот вонючий чёрт дёлся?
Кстати от тетки не воняло. Она такая большая и от нее должно потом нести, как от мужской бани, но не тут-то было. Наоборот свежий запах чистого тела и шампуня. Интересно, её кто-то моет или она сама может? Здесь без швабры не обойтись.
— Ну пей, раз хороший, не стесняйся.
— Спасибо за гостеприимство, конечно. Но где же ваш сын? Тут же барак, раз два и обчёлся. Вы извините, что спиной к вам сижу, но боюсь чай разлить.
— Ничего-ничего, — пробормотала из-за спины толстуха и вдруг навалилась на меня.
7.
Дело было так. Вот я сижу, чай пью и никого не трогаю, а потом сверху на меня, почти ломая хребет, падает шкаф. Кружка летит между ног из внезапно ослабевшей руки, проливает кипяток на колени, а потом катится на полу, а я, кряхчя как старик, обрушиваюсь вместе со стулом на спину. Белое мягкое нечто выгибает меня как дугу и кладёт мордой в пол, ноги разъезжаются, как у препарированной лягушки и три тонны теплоты падают сверху с грохотом (это переворачивается кровать, понял я), дышать трудно и сардельки прижимают башку к полу. Меня будто распяли на мясном пироге, только по-сатанински наоборот.
Дыхания не хватает, кажется, что сейчас я задохнусь и останусь лежать под мягкой пахнущей мылом и чистотой, но очень злобной тушкой.
Я полной грудью вдыхаю воздух, я стараюсь сохранить его, но туша выдавливает кислород из меня, как из пробитого шарика. Эта боль побеждает боль от обожжённых колен.
