Через приоткрытую форточку доносится прохладный сентябрьский воздух Сибири, пахнущий уже близкой осенью, дымом из труб ТЭЦ и чуть уловимо — рекой, что течет в полукилометре от общежития. Где-то внизу, во дворе, лает собака, и ей отвечает другая, с соседней улицы.
На подоконнике — небольшой транзисторный приемник «Альпинист», молчащий сейчас, и пластиковый стаканчик из-под сметаны с каким-то зеленым ростком — видимо, попытка сделать казенную комнату чуть более обжитой. В комнате звучит речь девушки, словно бы чистый горный ручей журчит, протекая между камнями.
— … а в детстве я была мелкая. Нет, правда, по росту, когда на физкультуре вставали, я вторая от конца шеренги была. Тогда мы еще в Чиназском районе жили, рядом с Ташкентом, уже потом в Ферганскую долину переехали. — говорит Айгуля и подбрасывает ладонь Виктора на своей ладони в такт словам: — ты бы видел тогда Фергану! Абрикосовые деревья в цвету, столько запахов, фрукты везде, виноград, яблоки, абрикосы, персики, сливы, инжир, гранаты, хурма, айва… арбузы на полях лежат. А через год уже до горизонта — одни хлопковые поля. Деревья вырубили, виноградники выкорчевали и везде — один хлопок. Терпеть его ненавижу. И его запах… ацетоном он воняет.
— Хлопок? — удивляется Виктор, поворачивая голову на бок для того, чтобы увидеть ее лицо. Исключительно лицо, ее глаза… и все остальное тоже, конечно же. В рассеянном лунном свете она лежит рядом с ним на продавленном матрасе, прямо на полу, простыня сползла чуть вбок, открывая взгляду изгибы ее тела.
— Знаешь, вот если бы Франсиско Гойя был бы с тобой знаком и видел то, что сейчас вижу я, он бы нипочем не написал свою «Маху Обнаженную». Он бы ночей не спал, но написал «Айгулю в Простынях». Обнаженную. — говорит он, опустив взгляд: — правда не все видно. Давай свет включим?
— Витька! — Айгуля шутливо бьет его по плечу: — я стесняюсь.
— Было бы чего. Ты сложена божественно. Особенно вот этот изгиб бедра, который…
— Нет, правда, Вить, убери руки, я так не засну! У нас завтра тренировка!
— Поверь мне, я знаю. Я ваш тренер.
— Это называется злоупотребление служебными полномочиями, Полищук… убери руки уже!
— Да ладно… и вообще, почему хлопок ацетоном воняет? Он же не пахнет сильно… ну не должен…
— Зубы мне заговариваешь, Полищук? — Айгуля решительно берет его руку и убирает со своего бедра: — а хлопок я терпеть ненавижу. С самого детства нас на его уборку гоняли. Вся республика как с ума сошла, подавай хлопок и все тут. Четыре миллиона тонн за сезон, потом — пять миллионов, потом — шесть. Мы всю осень и не учились вовсе, а в полях с холщовыми сумками через плечо, под палящим солнцем… и пахнет он ацетоном, потому что его чем-то опрыскивают, чтобы черви не пожрали.
— А. Гербицидами. ДДТ.
— Не знаю уж чем опрыскивали. — девушка пожимает плечами: — да только когда солнце светит, то воняет как будто это не хлопок, а старую тряпку в ацетоне вымочили и во дворе расстелили. Вот так, до самого горизонта — воняющая старая тряпка, жара, сумка плечо оттягивает и руки все в царапинах… у нас из соседнего класса девочка постоянно в обморок на сборке хлопка падала. А ведь раньше в Ферганской долине абрикосы цвели… эх. Как там — «пни вырывайте, щепки сдувайте, асфальту, асфальту сюда подавайте! Вот это будет планета, катись хоть вокруг света на роликовых коньках!».
— Ты и стихи складывать умеешь…
— Не мои. Прочитала где-то. Знаешь, Вить, иногда я боюсь, что люди — вот так все разбазарят, понимаешь? В Фергане из-за этой хлопковой гонки сейчас и абрикосов толком нет. Срубить абрикосовое дерево дело пяти минут, а вот чтобы вырастить… — девушка приподнимается на локте и строго смотрит на Виктора сверху вниз. При этом движении простыня соскальзывает с ее плеча и его глаза невольно отслеживают это событие.
— Витька! — притворно возмущается она и накидывает простыню на плечо: — ты куда пялишься? Я с тобой разговариваю!
— И… для участия в разговоре глаза не нужны.
— Я же волейболистка, у меня грудь не такая большая. Спортсменка. Не смотри, я стесняюсь.
— Было бы чего стесняться. Ты прекрасна. — Виктор откидывается на подушку и закладывает руки за голову, глядя в потолок: — вот если бы у меня такое тело было бы, я бы вот так и ходил голышом, пусть все завидуют. Но в целом я тебя понимаю, да. Знаешь почему символом мира стала оливковая ветвь?
— Потому что… Вить, серьезно. Если ты продолжишь вот так делать, то мы не заснем вообще! Будем до утра заниматься… всяким. А потом завтра на тренировке варенными будем. Маркова и Маслова сразу все заметят. И Лильке твоей сдадут. Убери руки…
— Да я просто погладить. У тебя такая шелковистая кожа… гладкая. И пахнешь ты вкусно.
— Так почему оливковая ветвь — символ мира? Не отвлекайся, Полищук!
— А? Оливковая ветвь, говоришь… вот привязать бы тебя к такой ветке и маслом намазать и картину с тебя написать… ай! Ты чего щиплешься⁈
— Так тебе и надо, кобель ты Витька, вот что! Давай говори про ветку, а то мы с тобой никогда не уснем.
