Неприятная дрожь била всё тело Кевина, из его глаз текли слёзы, а в мыслях непрестанно возникал образ корчившегося в жутких конвульсиях Майкла. Но мальчик совершенно не жалел брата, наоборот, он был рад, что чудовища, мешавшего ему спокойно жить, наконец не стало. Все его треволнения же относились только к нему самому.
Кевин ощущал себя как никогда опустошённым и беспомощным, ему казалось, что все, что он когда-либо задумывало, в один момент рухнуло вместе с внезапным осознанием того, как, на самом деле, страшно и больно умирать. Ребёнок совсем запутался не только в мире, но и в самом себе. Теперь ему предстояло проживать свой век наедине с ненавистными ему созданиями, какими кишмя кишел весь мир, или, если он всё же решится, подвергнуть себя диким мукам и уйти туда, где ему, наверное, стало бы лучше. Выбор был слишком трудным, по крайней мере, для девятилетнего ребёнка, который ещё не знал слишком многого, но в то же время уже успел потерять себя.
Сжавшись всем телом, обняв себя, мальчик какое-то время сидел на своей кровати, пытаясь справиться с тяжестью, что обрушилась на его беззащитную голову. Но уж слишком непосильным для него был этот груз. Слишком страшно и одиноко было девятилетнему ребёнку, не сумевшему справиться с чёрные пламенем гнева, в какой-то момент затмившим его рассудок своим безжалостным свечением.
Наступил вечер. Бархатистая темнота медленно наступала на тихий городок, укрывая его своим мягким покрывалом и уводя случайных прохожих в таинственный и неизведанный мир фантазий и видений.
Кевин Эверитт, немного пришедший в себя, раздумывал, как лучше было встретить родителей, чтобы те ничего не заподозрили. Ведь утаить смерть Майкла — значило сразу раскрыть себя, так как супруги непременно бы обнаружили обезображенный труп своего сына, и все бы их обвинения в конечном итоге, вероятно, достались бы именно Кевину.
Немного поразмыслив, мальчик решил, что лучшим вариантом будет сослать всё на несчастный случай, при этом как можно естественней изобразив ужас, испытываемый им после страшной гибели пятилетнего малыша.
И вот, как раз когда Кевин составил план действий, входная дверь отворилась и комнату огласил радостный голос ни о чем не подозревающей Лизы:
— Майк, зайка, иди скорей сюда! Посмотри, что мы тебе принесли!
Услышав голос матери, Кевин напрягся всем телом, но выходить из комнаты не собирался, ведь звали не его, а брата…
— Ма-айк! Мы пришли с сюрпризом! Иди скорей! Тебе понравится!
Послышались чьи-то изящные шаги, затем дверь детской открылась, и в комнате появилась улыбающаяся Лиза, сжимавшая в руках большого плюшевого медведя, одетого в забавную футболку с вышитым разноцветными нитями именем «Майкл».
— Кевин, где Майк? Ты следил за ним? — ласковым голосом спросила Лиза, крепче прижимая к себе мягкую игрушку. В тот момент её лицо выглядело таким добрым, и сама она походила на фею из сказок, каких немало рассказывала Кевину, когда Майкл ещё не появился на свет…
Но ответом на вопрос женщины стало напряженное молчание, неожиданно воцарившееся в комнатке. Не дождавшись отклика сына, Лиза, конечно, что-то заподозрила.
— Кевин! Ты слышишь меня? Где Майк? — уже более строгим голосом повторила свой вопрос мать.
— Он… Он умер… — теперь уже наигранно дрожащим голосом ответил сын, с трудом выдавив из себя слова.
— Что?!
Ответ Кевина определёно шокировал Лизу. Женщина, не поверившая странным словам сына, некоторое время стояла на месте и буравила мальчика ошарашенным взглядам, не в силах произнести ни слова.
— Никогда больше не смей так шутить. Чёрный юмор здесь неуместен, — наконец, нервно сглотнув, с огромными потугами смогла сказать женщина, в голосе которой даже прозвучали не свойственные ему нотки гнева.
— Я не шучу… — задыхаясь, ответил мальчик, выдавив слезы.
Некоторое время мать и сын молчали, но потом Кевин взял Лизу за руку и повёл к кладовке, в которой по-прежнему, утопая в крови, лежал труп его брата. Мальчик рывком распахнул дверь, после чего глазам его матери предстало жуткое зрелище, от которого та чуть не потеряла сознание.
Лиза замерла на месте, как вкопанная, не в силах пошевелиться, не веря своим глазам. Когда, наконец, зловещее осознание нагрянуло на женщину, у той началась истерика. Она зарыдала, словно малое дитя, и, бросившись к безжизненному телу сына, начала нашёптывать странные слова, словно пытаясь таким образом вернуть его на этот свет. Горе её было ужасным, и у Кевина, ставшего свидетелем душераздирающей картины, возникло впечатление, будто несчастная женщина сама была бы не против лечь рядом со своим драгоценным сыном, чья счастливая жизнь оборвалась в столь маленьком возрасте…
Вскоре в кладовой появился Трой, до слуха которого донестись сокрушенные рыдания жены. Воочию столкнувшись с жуткой картиной, мужчина тоже на некоторое время потерял дар речи и способность двигаться. Придя в себя, он, с теплом сдерживая подступившие к горлу слезы, принялся упорно расспрашивать сына, который, помня, что ему всё ещё следовало притворяться глубоко опечаленным, лишь чуть слышно пролепетал:
