Артем обрадовался и бодренько проскочил мимо. Пусть выясняют подробности фамильного древа Турищевых без него. Сейчас найдут побочных отпрысков, придумают им биографии. Чем не мыльная опера?
У квартиры Шура наконец отлепила пальцы от его шеи. Артем вздохнул свободно, спустил девицу с рук, открыл дверь. Спросил неожиданно:
– Откуда ты знаешь, которая квартира моя?
– Я не знаю. Вам показалось.
Может, конечно, и показалось. Может, и не знает. Но чего-то не договаривает.
Чего?
Ох, Артем, нельзя быть таким мнительным. Это снова мама.
И снова она права. Надо поменьше думать о себе, поменьше рефлексировать. Делай свое дело, и будет тебе. Неси свой крест и веруй.
Крест в виде свалившейся на голову Шуры снял покоцанные кроссовки, шапку и болотный пуховик и прошел в комнату. Остался в рваных грязных джинсах и мешковатом, под стать пуховику, темно-синем свитере в катышках и с вытянувшимся воротом. На помойке она все это нашла, что ли?
Волосы девчонки оказались туго стянуты в пучок, какой носили раньше старые бабушки. Кажется, он назывался гулька. Нет, он не ожидал увидеть ирокез или дреды. Но гулька…
Странным образом она подходила к образу девицы, к мешковатому одеянию, хотя и выглядела, конечно, анахронизмом.
– Снимай штаны, – приказал Артем.
– Так сразу?
Она не возмутилась, не закричала, не попыталась уйти, не стала изображать оскорбленную невинность. Спросила тихо и просто.
– Как ты собираешься обрабатывать ногу? В штанах, что ли? Снимай, обработаю.
На колене была содрана кожа, и кровь частично пропитала штанину.
– Сама обработаю. Я же медсестра. Дайте мне вату, бинт, перекись или что у вас там есть.
– Там у меня все есть, – многозначительно ответил Артем и облегченно выдохнул: хоть с ранами не возиться.
Он дал ей все для обработки раны, присовокупил два полотенца и один банный халат, совершенно новый, – Артем терпеть не мог банные халаты, а этот был подарком одного из благодарных пациентов – и отправил девчонку в ванную.
В трубах зашумела вода, следом пронзительно засвиристел чайник, и Артем не услышал звука открывающейся двери. Лишь краем глаза увидел, как в прихожей зажегся свет, а затем уловил запах духов. Знакомый, родной, колдовской запах, от которого в первые дни перехватывало дыхание, кружилась голова и трепетали предсердия.
Они и сейчас затрепетали в предчувствии Ларисы. Она немного задержалась в прихожей, а затем, не разуваясь, прямо в своих высоченных ботфортах прошла к нему на кухню. Встала в дверях, оперлась о косяк. Сказала тихо:
– Здравствуй, Дурищев.
Улыбнулась, сморщила носик; она всегда его морщила перед тем, как попросить прощения.
Он думал, все прошло, переболело. Хотя, что может переболеть за неделю? Пневмонию – и ту не вылечить. Насморк разве. Но два года отношений – они все еще свербели, зудели, ныли.
Артем не ждал, что Лариса вернется.
Не ждал, но надеялся.
– Привет, – ответил он. – Ты…
И осекся. Боялся спросить, потому что боялся услышать ответ.
– Да, это я. Чаем угостишь?
– Конечно.
Он и так собирался заваривать «Черный мачо», ее любимый сорт. Крепкий, ароматный. Тонизирующий. Как она говорила – с мужским характером, чтобы с одной чашки и наповал.
Наверное, зря он так нервничает. Лариса останется, расскажет, что случилось, почему она уходила. Или не расскажет. Какая разница.
Он накрыл заварник полотенцем, достал чашки.
– Ты сегодня рано, – сказала она. – У тебя все хорошо?
Первым побуждением было рассказать о событиях дня. Без утайки. И про Крестьянинова, и про назначение, и про гнусную анонимку. Но он вовремя вспомнил: она не любит рассказов о работе. О его работе.
Поэтому кратко ответил:
– Ничего особенного.
– Это хорошо. А я уже начала волноваться. Не заболел ли.
– Нет, все в порядке. Здоров.
Он улыбнулся и шагнул к ней. Глаза, огромные зеленые глаза, сводящие с ума, оказались близко-близко. Голова закружилась, он не выдержал. Обнял Ларису, прижал к себе, шепнул на ухо:
– Знаешь, я успел соскучиться.
И только тут понял – она его не обнимает. И вообще, как-то странно напряжена.
– Что? – спросил он, отстраняясь.
– Там, – она показала пальцем в сторону ванной. – Там у тебя… кто?
Вот дьявольщина. Едва увидев Ларису, едва почувствовав аромат ее духов, он сразу же забыл про сбитую Шуру.
Шум воды в ванной стих. А через несколько мгновений открылась дверь, и в коридор выползла Шура собственной персоной. В длинном халате из вафельного полотенца, с той же диковатой гулькой на голове. И в огромных, сорок последнего размера Артемовых тапочках.
Халат волочился по полу, и Артем заметил: Лариса смотрит именно на это волочение. Смотрит обалдевшим взглядом, какого раньше никогда у нее не замечал.
– Кто это? – спросила она низким отчего-то голосом.
– Это я, – ответила Шура. – А это кто?
Лариса перевела взгляд на Артема.
– То есть вот так вот, да? Ты уже за младенцев принялся, да?
– Она не младенец, – запротестовал Артем. – Она жертва обстоятельств.
Но Лариса не слушала оправданий. Она вообще ненавидела, когда Артем принимался оправдываться.
– Я ушла всего неделю назад, – продолжала она. – Всего неделю. Кровать не успела остыть после наших ночей. А ты…
