– Каждый день лета мать вешала его туда. Я боялся за него, ужасно боялся. Наша клетка была очень простая и старая. Она крепилась на металлических уголках, торчащих из дома. Все это выглядело хлипко, но отец утверждал, что все будет хорошо. Я привык верить ему… Он был очень серьезным и правильным.
Платок был надежно спрятан в нагрудный карман. Глаза старика стали красными, а руки дрожали. Я надеялся, что никто не обратит внимания.
– Знаете, почему меня запрятали сюда, подальше от окружающего мира? Думаете, только потому, что я старый и никому ненужный идиот? О нет, мой юный друг, все совсем не так. Каждую ночь мои родственники вынуждены были просыпаться от ужасного крика из моей комнаты. Когда я был молод, припадки проявлялись не так сильно. Моя жена, светлая ей память, моя прекрасная Патриция, могла бы сказать вам, что насчитала не более пятидесяти таких случаев. Но чем сильнее я старею, тем чаще и ярче я вижу этот злополучный сон. Каждую ночь, без исключения. Только когда мне вколют что-нибудь крепкое, я не вижу его. Но это – исключение из правил. Вы все еще не догадываетесь, что я вижу в своем сне? – я с недоумением пожал плечами. Конечно, я имел определенные догадки, но не хотел остаться в дураках.
Старик снова прекратил говорить. Его старость допускала манеру говорить пару слов в минуту, но я сильно разозлился и сам не понимал почему. Возможно, я боялся, что эта история привлечет внимание медсестры или кого-то еще. Я собирался одернуть старика, когда он начал говорить чуть громче, чем следовало. Но передумал, потому что он как раз продолжил свою страшную историю.
– То было теплое июньское утро. Кажется, тридцатое, или около того. Я собирался в школу. Побросал учебники, тетради, карандаши. Уже готов был выйти. На мне была белая сорочка и черные брюки со стрелочками. Помню, как сейчас. А еще светло-серый пиджак. Как же я его любил, как же любил, – вспоминая эту вещь, он невольно улыбнулся, но затем на его лице снова легла тень печали, – я достал Колина из его замечательной кроватки и положил в клетку. Клетка немного пошатывалась, и я сказал, что надо укрепить ее. Мать обещала снять его оттуда очень скоро, а отец – починить клетку после работы. Не знаю, что с ней было не так, кажется, отошел какой-то болтик. Но этого было вполне достаточно… А Колин был счастлив и мне, и матери, и отцу. Он улыбался нам своей потрясающей детской улыбкой и лез ко мне, протянув ручки, улюлюкая что-то на своем детском языке. Я обнял его напоследок и ушел. Обратно я шел с отличным настроением. Ждал, что открою дверь, а там мама с Колином. Я ужасно хотел обнять его, прижать к себе и сказать, как обожаю его. Я поднимался по лестнице с этим чувством безразмерного счастья. Я открывал дверь и ждал этой самой секунды. Мать стояла на кухне, готовя мне обед. Колин все так же копошился в своей поскрипывающей клетке, и радостно засмеялся, когда я вошел. Наверное, стоило подойти и снять его, обнять, положить в кроватку, но я был ужасно голоден. Пошел на кухню, обнял мать. Получил от нее миску горохового супа и вернулся обратно, в зал, к брату. Колин смеялся и пищал, а я ел и улыбался. Ветер подул как-то неожиданно и холодно. Кажется, намечался дождь, и я подумал, что успею снять Колина до того, как он начнется, – слезы снова выступили из уголков глаз старика, и на этот раз от моего платка он не отказался, – Я испачкал лицо зеленым супом и состряпал Колину смешную рожицу. Издал какой-то звук, отдаленно напоминающий обезьяну, и пару раз подпрыгнул. Думаю, делать этого не стоило. Я много думал об этом, но каждый раз приходил к одному и тому же выводу – во всем виноват я сам. Это грызет меня изнутри, и хочется биться головой о стену, пока все мысли не вылетят из нее. Так вот, пока я прыгал, Колин улыбался одной из своих очаровательных улыбок. Он смеялся, и вдруг клетка накренилась. Видели бы вы его лицо в этот момент. Он будто просил меня, чтобы я двигался быстрее и спас его. Я не успел. Я ухватил его за носочек, но он соскользнул с его крошечной ножки чрезвычайно быстро. Носочек остался у меня в руке, а Колин упал вместе со своей клеткой, – слезы душили старика. Они лились по его щекам, словно тысяча мелких рек. Я хотел бы его остановить, но не смог. В тот момент во мне и самом что-то противно щелкнуло. Тем временем, старик продолжал:
– Я стоял у окна и смотрел, как клетка срывается и он падает. Ничего не мог сделать. И знаете, что мне снится каждый день? Его улыбка перед падением. Его смех. Он жив до того самого момента, пока клетка не падает. А что я… Я прикован к месту, и не могу встать на эти свои чертовы ноги, – старик показал сухим пальцем на инвалидную коляску, в которой сидел, – как и сейчас. Впрочем, на этом все… Как вас там?
– Михаил.
– Да, Михаил. Простите, но вам нужно идти. Наше время подошло к концу, увы. Если вы еще захотите связаться со мной, благо есть телефоны, вот вам моя карточка.
