Когда вечер окончательно вступил в свои права, молодые люди совсем загрустили — сгустившийся сумрак навевал тяжелые мысли.
— Морщинистый, зажги-ка газ, — в раздражении бросил Большое Горе.
Язычки синевато-оранжевого пламени вскоре осветили голые, покрытые эскизами стены, неубранную кровать в одном углу и кучу чемоданов с коробками в другом, диванчик, безжизненную газовую плитку и немаленьких размеров стол. На окне висели шторы цвета красного вина, а высоко на полке валялись гипсовые слепки, в складки которых плотно набилась пыль. По непонятной прихоти строителей длинный дымоход сначала уходил куда-то в сторону, но потом, будто осознав свою ошибку, поворачивал к отверстию в стене. На потолке замысловатыми узорами красовалась паутина.
— Ну что же, давайте есть, — сказал Большое Горе.
— Есть… — язвительно фыркнул Морщинистый. — Я ведь говорил, у нас осталось только два яйца и немного хлеба. Поэтому поесть, конечно бы, можно, только вот что?
Так как приблизился час ужина, Пеннойер и Горе глубоко задумались.
— Проклятие! — подвел итог своим умозаключениям Большое Горе.
— Эх, был бы сейчас здесь Билли Хокер… — начал Пеннойер.
— Был бы, был бы! Его нет, — отрезал Морщинистый, — и на этом вопрос можно считать закрытым.
Горе с Пеннойером опять задумались.
— Делать нечего, давайте есть то, что есть, — вздохнул Большое Горе.
Остальные немедленно приняли его предложение, будто оно пришло в голову не ему, а им.
В эту минуту в коридоре послышались торопливые шаги, и почти в то же мгновение в дверь кто-то бухнул кулаком. Морщинистый, ставивший на огонь жестяную посудину с водой, Пеннойер, взявшийся резать хлеб, и Большое Горе, прилаживавший к газовой плите резиновый шланг, хором закричали:
— Входите!
Дверь распахнулась, и в комнату бурным вихрем осенних листьев ворвалась натурщица, мисс Флоринда О’Коннор.
— Ба! Привет, Кутерьма! — раздались нестройные возгласы.
— Здравствуйте, мальчики, я забежала к вам поужинать.
Ее напор напоминал шторм, обрушившийся на яхты.
Первым заговорил Горе.
— Забежала поужинать, говоришь? — скептически спросил он.
— Ну да. А почему ты спрашиваешь?
Троица ухмыльнулась.
— Эх, старушка, — ответил Горе, — ты немного не вовремя. Если честно, у нас все закончилось. Так что ужина не будет. Но хуже всего, что у нас не осталось ни цента.
— Как? — закричала Флоринда. — Опять?
— Ага, опять. Так что ужинать тебе сегодня лучше дома.
— Но я… я ссужу вас деньгами, хотя это дело рискованное! — горячо воскликнула девушка. — Да-да, ссужу. Идиоты несчастные! Какой позор!
— Ни в коем случае, — строго изрек Пеннойер.
— Что ты такое говоришь, Кутерьма? — сердито спросил Морщинистый.
— Нет, так не пойдет, — решительно вставил слово Большое Горе своим, как всегда, печальным тоном.
Флоринда, сняв шляпку, жакет и перчатки, небрежно бросила их на стул в углу:
— Кофе у вас хотя бы есть? Только не говорите, что нет, иначе я даже пальцем не пошевелю, чтобы вам помочь. Хороши, нечего сказать! — горько добавила она. — Сколько раз выручали меня из беды, а теперь, когда сами оказались в затруднительном положении, ведете себя как банда пижонов!
Большое Горе поставил на газовую плиту кофеварку и, как часовой, встал рядом. И это отнюдь не было пижонством: шланг был короткий, две небольшие кучки сухих щепок лежали на стуле, стул балансировал на чурбане, а сама плита стояла криво. Приготовить в таких условиях кофе и в самом деле было сродни подвигу.
Пеннойер уронил кусочек хлеба на пол:
— Ну вот! Только этого не хватало.
Морщинистый уселся, взял в руки гитару и принялся бренчать серенады; при этом он дырявил взглядом стол, будто с помощью телепатии хотел навести на нем порядок.
— Послушай, так кофе не варят! — набросилась на Горе Флоринда.
— А что тебе не нравится?
— То, что ты делаешь. Надо взять…
Она принялась ему объяснять какие-то детали, но он все равно ничего не понял.
— Морщинистый, ради бога, убери со стола! Хватит изображать из себя музыкальную шкатулку! — рявкнул Пеннойер, хватая яйца и подступаясь к газовой плитке.
Позже, когда они с довольным видом расселись за столом, Морщинистый произнес:
— Что ни говори, а кофе хорош!
— Хорош-то хорош, — заметила Флоринда, — только вот сварен неправильно. Я научу тебя, Пенни. Сначала надо…
— Помолчи, Кутерьма, — оборвал ее Горе. — На вот тебе лучше яйцо.
— Я не люблю яйца, — поморщилась Флоринда.
— Бери яйцо, — угрожающе рыкнула на нее вся троица.
— Да говорю же вам, я их не люблю.
— Возьми! Яйцо! — не отставали мужчины.
— Ну, хорошо, — уступила Флоринда, — возьму. Но еще раз скажу — вы ведете себя как банда пижонов. Что-то мне подсказывает, завтрак у вас тоже был не слишком сытный. А вот меня с утра кормили просто превосходно! В студии Понтиака. Эх! Видели бы вы, какая у него студия.
От этих слов троица пришла в уныние.
— Некоторые его полотна я лицезрел в галерее Стенсила, — зловеще молвил Большое Горе. — Мерзость страшная.
— Ага, мерзость, — поддакнул Пеннойер.
— Мерзость, — повторил Горе.
