– А с начальником и комендантом? Тоже письменно?
– Нет, убедительных слов, способных примирить их с разлукой со мной, я бы не нашел...
– Каким странным тоном вы это говорите…
Она пытливо глядела в его лицо, которому отсветы играющего пламени придавали какой-то фантасмагорический вид.
– Виконт, вы загадочный, как дракон какой-то, или улыбка Джоконды!
– Ящер с улыбкой Моны Лизы. Достойная месть! Так, что это? – Он еще раз постучал по столику, стоящему вплотную к дивану, на котором они расположились: Виконт на сидении, Саша боком, на валике. Тоном лучшей ученицы класса она проговорила:
– Инкрустированный, лакированный столик, украшенный дырочками для красоты. Предположительно, семнадцатый век.
– Да. Семнадцатый век – это прекрасно. Украшенный для красоты – много хуже. Это тавтология.
– Что это?
– Разновидность плеоназма.
– Что?
– Риторическая ошибка.
– Вы – грамматический педант, Виконт. Кончится дело тем, что я буду говорить с вами только на французском.
– Ха! Найду оплошности и в твоем французском.
– Кто же из нас француз, в конце концов?
– Кто? Мы с тобой русские оба, если не ошибаюсь. Елена Александровна была русская.
– Нет, конечно, я русская, как вы, как бабушка, что за разговоры…
– … и вообще, что ты Поль, ко мне привязался? – спросил он голосом, имитирующим ее собственный. – Животрепещущий вопрос, Александрин! Вернемся к столику. Это мозаика. Ну, уникальная, ну, старинная, ну, работы изумительной – цены ей нет. Дело не в этом. Это мозаика и ею можно заняться.– Он выдвинул боковой ящичек, в котором оказались переливающиеся перламутровые разноцветные кнопки с выпуклыми гранеными шляпками.
– Знаю!– обрадовалась Саша. – К ней должны быть рисунки с советами.
– Ни рисунков, ни советов, о чем они только думали, в семнадцатом веке? Или в начале восемнадцатого, так вернее.
– Ну, уж думы нашлись, не о шпаргалках же для нас с вами. Или бумага истлела.
– И, слава Богу! Саша, а фантазия?
Наступали самые любимые Сашей мгновения, когда «запертый» обстоятельствами Виконт со всей серьезностью предается какому-нибудь несерьезному делу. И, конечно, с ней. Она постаралась заинтересовать его:
– Пусть будет так: вы начинаете что-нибудь со своей необыкновенной фантазией, а я порчу. Правда, интересно?
– Просто замечательно! Ты что, издеваешься надо мной? Мелкокалиберный Герострат. Тяжелый рост! Начала с Психеи и добралась до моих мозаик? А дальше что? Страшно подумать!
– Виконт, вы мне эту Психею никогда не простите? Вы уже сто раз меня поругали за нее. Иносказательно, но все же… Неделикатно поминать человеку его неуклюжесть.
– Злостное сокрушение, хотела сказать! Ведь восстановить ту же Психею, как следует, так и не удалось… Кстати, ты и сейчас чересчур порывистая в движениях. И точностью они не отличаются.
– Опять ругаете?– Саша съезжая с валика, «боднула» Виконта в ухо. – Это точное движение?
Он засмеялся, слегка хлопнул ее пальцами по лбу, ухитрившись одновременно водрузить снова на валик дивана:
– Вот точное! Вернемся в наши дни. Ты грозишь изничтожать мои замыслы, а я должен молчать?
– Поль! Это же игра…
– Игра вандалов, игра ордынцев!
– Ну, Виконт, вы же несерьезно, правда? Правда? Вам скучно или вы улыбаетесь, я не пойму… Ну, послушайте меня, поподробнее: вы начинаете. Так? Раз, два, три, четыре…, девять, десять… Вы имеете в виду что-то, а я изменяю... «Порчу» я неправильно сказала просто…
– Вообще-то, желательно четко формулировать свои мысли. В этом у тебя тоже пробелы.
– Виконт, ну послушайте же до конца: я изменяю – вы придумываете. Я придумываю, вы изменяете… мы друг другу ничего не говорим при этом, только изменяем и изменяем…
– Никогда еще, Александрин, тебе не удавалось произнести ничего более бестолкового.
– А кто виноват? Я поспешила, чтобы отвести напраслину, понятно, что пострадало качество объяснений. Слушайте еще раз, только, чтобы я не боялась ваших замечаний.
– Еще раз – это чересчур. Слушать такое! Кое-что я уловил: намечаю десятью фишками контур, не открывая тебе, что за фигуру я имел в виду. Ты дополняешь рисунок по своей фантазии и так далее. Верно?
– Поль, Вы уловили ВСЕ!
Виконт очень быстро попрал ее авторские права, вводя в игру свои дополнения и правила:
«Нет, Александрин, уговоримся: выкладывать изнутри можно только в замкнутом контуре. Если я стану работать над правым нижним углом, а ты начнешь, по неизвестным соображениям, изукрашивать противоположный, игра потеряет смысл... Линию надо продолжать» и тому подобное.
Они оба умели увлекаться, и не смогли бы сказать, сколько прошло времени, прежде чем Виконт снова облокотился о спинку дивана:
– Все. Собирай, протри платком. – Он дернул плечом, давая понять, что платок лежит в верхнем кармане рубашки. Саша достала платок, как всегда поражаясь его ослепительной белизне. Свои Саша стремилась держать в чистоте, и стирала, и гладила. Но им было далеко до собратьев, принадлежащих ее воспитателю.
– Виконт, а когда вы свои платки стираете? Я что-то не вижу. И как?
– Я стираю? Ладно, Саша, шутки в сторону. Перекусим и надо поспать, силы еще потребуются.
