Она обратилась к Виконту с хмурым вопросом, долго ли идти, и услышанное в ответ безаппеляционное: «Не меньше трех часов! Если назрели претензии, Александрин, обрати их к Петру Великому, это он затеял строить город так далеко от Пулкова, то есть от шведской мызы Пурколовской» – доконало ее окончательно. Не обделенная в литературе популярностью «последняя капля» сочно шлепнулась в чашу ее терпения и, разумеется, оказалось, что там и без нее было полно. Саша начала все больше отставать и смотреть исподлобья в спину Виконта взглядом, в котором последовательно сменялись усталость, жалость к себе, обида, тоска, боль тела и сердца, разочарование и, наконец, негодование, почему он всего этого не замечает. Так увлечен предстоящим, думает о своем, видно, вспоминает что-то… И несется, несется вперед!
Слезы, закипев на «тоске», стали медленно изливаться на «боли». В тот момент, когда «негодование» готовилось к превращению в «отчаяние», спина Виконта, преломившись в слезах, сменилась не менее искаженным фасадом, который стал быстро приближаться.
– Александрин! Это уже совсем не к чему, не жалей себя. Здесь нет изверга, влекущего за собой ослабевшее от болезни дитя. Прогулка по Царскосельской дороге! При прекрасной погоде. Вокруг, заметь, весна, сады цветут, птицы. Рай.
– Вы как-то уже рассказывали про весну и про птиц,– проплакала Саша.
– Я не рассказываю, я обращаю твое внимание... Они вокруг! – он широко взмахнул руками, приглашая полюбоваться. Но Саша упрямо смотрела вбок, сознавая, что слезы уже свободно скатываются по щекам:
– Не пойду дальше ни шагу, ни к чему все это. Мыслимое дело – идти пешком из города в город? Мы живем в двадцатом веке…
– Не напоминай мне несчастья моей жизни…
– Какое, какое несчастье?
– Да что говорить. Идем. Средняя Рогатка совсем близко, а это, можно считать, мы в Петрограде.
– Ну, и не говорите. Не надо. Вы – всегда так! Вы меня ничуточки не уважаете, не верите в мой ум, хотя бы немного, дразните и мучаете, не см'oтрите совсем! – она села на обочину и горько зарыдала, добавляя все более и более надрывные ноты. Он присел рядом и развернул ее к себе:
– Александрин! Что за выяснение отношений посреди дороги? Для этого необходим хотя бы минимальный комфорт. Отложи. Умыть тебя? – Он отвинтил крышку их большой фляги и, плеснув на руку воды, тщательно и бесцеремонно вымыл ей лицо. Потом в ход пошел очередной платок. Саша не сопротивлялась. Это лучше, чем идти впереди, не обращая на нее внимания!
– Еще поплачешь, или уже спать?
– Ладно, – шмыгая, согласилась Саша, – Спать.
Виконт поднял ее на руки, а она, обретя нежданное, но желанное удобство, сочла за необходимое выразить одобрение:
– Помните, Поленька, как вы когда-то терялись, если я плакать начинала? А теперь: раз, раз – и приводите меня в порядок!
– Александрин! Ты говоришь о себе, как о стихии!
– Виконт, – теперь, когда ее голова покоилась на его плече, она почувствовала тягу к задушевной беседе, – а вот вы всегда так спокойно воспринимаете беспощадно-коварные пинки судьбы...
– Саша! Я же все-таки мужчина, а не истеричная дама-психопатка! И какие такие беспощадно-коварные? Что за слог у тебя?
– Опять не нравится? Закончились ошибки в орфографии, теперь вы недовольны стилем?
– Закончились? Ты меня радуешь, просто радуешь. Только этого не может быть. – Виконт отвечал, приязненно оглядывая окрестности, и изредка, с таким же выражением посматривая на нее. Она сочла момент уместным:
– Знаете, что? Давайте поговорим.
– Давай. Самое время.
– Вот, я обращала внимание, что другие люди, ладно, не улыбайтесь, дети моего возраста, как-то постепенно становятся взрослыми…
– А ты стала внезапно и бесповоротно. Понимаю.
– Поль! Посерьезнейте, пожалуйста. У них происходит, ну как будто постепенное растворение взрослого в детском. А у меня – как это вы тогда, в церкви говорили, когда расписывали? – эмульсия.
– Что у тебя? А! Молодец, запомнила! Сравнение подходит: детское и взрослое присутствуют, но не смешиваются. Мне тоже приходило такое в голову. О тебе.
– Виконт! Именно это называется родство душ! Точно так думали?
– Слово в слово.
– Вы опять… А хорошо ли, что вы несете и несете меня, я же уже не больная?
– Хорошо.
Саша немедленно успокоилась этим более чем необоснованным ответом и уснула. Проснулась, уже, когда дорога оказалась освещенной не утренним, а дневным светом. В голове пронеслись смутные воспоминания о просыпавшейся, пока сама она спала, совести. Она тотчас попросилась вниз и объявила привал. Забота, забота о нем и немедленно. Она сумеет проявить ее только на остановке. Не нести же теперь ей его, такого огромного.
Саша подождала пока Виконт сядет, и, не откладывая дела в долгий ящик, приступила к заботам. Вон веточки какие-то в волосах. Начала с причесывания, но увлеклась вариантами зачесов, и вместо материнского ухода в ее действиях проявилось нечто, что позволило Виконту изречь:
– Вот, и в куклы играть любишь еще.
– Виконт, знаете? Я очень мучаюсь.
