– В соловьиный месяц даже ветер поёт, а земля надевает свой лучший наряд, – расчувствовался ведун Богомил, наставляя детей Святослава.
– Видел, как блистающая свастика вращалась, сверкая на солнце, и цветная радуга под ней красила небосвод? – столкнувшись с князем, произнёс Богомил.
– Что изрёк ты, старче? Понять жажду, к добру ли видение твоё иль к худу?
– Семь – число Сварога. Священное семицветье. Мощь семилучевого света, что посылает нам Бог Сварог, небесный Творец всего живого на Матушке-Земле. Победа тебя ждёт, княже, ежели не забудешь поклониться Перуну и задобрить его жертвой.
– Непременно поклонюсь Перуну, старче, – облегчённо перевёл дух Святослав, вспомнив, что ночью тревогу принёс залетевший в окно стрибожий ветер, сбив со стены копьё.
Вечером Святослав с небольшой свитой направились принести жертву Перуну.
Кавалькада свернула к Подолу, и с наслаждением вдыхая терпкий и пряный запах сирени, вымахнула к Днепру. Многие из свиты глянули на противоположный берег, где за кустами такой же пахучей сирени укрывались родовые могильники их пращуров, увенчанные валунами с выбитыми крепкими резами именами и прозвищами.
– Все мы живём под Ярилой-солнцем на большой росе, – промолвил князь. – Что на роду написано, то и свершится.
Принеся жертву Перуну, он благодарно кивнул волхву Богомилу, который напутствовал воинов словами о помощи Богов, и пожелал удачи и долгой жизни.
После принесения жертвы в княжеском тереме гудел «весел почестен пир».
За обильными, заставленными жареным и пареным мясом, рыбой и прочей снедью, дубовыми столами, восседали бояре и старшие дружинники. Жуя и причмокивая, для разжигания и так неплохого аппетита глазели, как служки готовят на огне жирного кабаняку, обильно сдабривая его черемшой и восточными пряностями.
В соседнем зале пировала дружина.
Бояре и старшина вели степенные разговоры, обильно запивая их хмельным мёдом и красным ромейским вином.
– Не-е, всё-таки новгородцы веселее киевлян, – высказывал свои мысли Медведю Богучар. – Конечно, те и другие – не дураки выпить, но после этого священного действа куявские поляне становятся гордыми и заносчивыми, словно спесивые ляхи. Намедни двоих таких от души отделал, чтоб, значится, понимали своё место, и поперёк не вякали, – заинтересовал Медведя. – Так вот. Напившись, поляне начинают горланить песни, переругиваясь при этом и закусывая брагу солёным салом. В Новом городе ни так. Приняв ендову-другую на грудь, идут во двор бороться, а перепив хмельного зелия – биться на кулаках. Потом, вытирая разорванными рукавами разбитые носы, целуются, обнимаются, клянутся в вечной дружбе, и, покачиваясь, как струги на волнах, идут продолжать застолье, вскоре понимая, что вновь следует побороться или подраться на кулачках. Мне сие ндравится, – жахнул из деревянной, в виде гусака, ендовы, пенистой браги, крякнул, обтёр усы, высказав при этом кабацкую поговорку: « Браги ендова – всему голова», и продолжил уже не кабацкие, а свои мысли: – Затем зовут скоморохов, – доброжелательно поглядел, как Медведь хлебнул приличный глоток мёда, – и начинают плясать, желательно с медведем. Да не с тобой, чего вскинулся, – загоготал Богучар, – при этом любят орать в ухо медведя нечто скабрезное… Медведь, краснея, на всякий случай отбивается от них лапами.
– Как – краснея? – опешил Медведь, пригубив хмельного мёда.
– Это для красного словца. Однако новгородцы пьют и веселятся только по праздникам или в тяжкие дни душевной тоски, – уточнил Богучар. – А вообще люд там работящий, и все почти трезвенники, а не какие-то там вздорные ярыжки-бражники.
По соседству от них вели степенный разговор прилично уже клюкнувшие бояре.
– Уличи и тиверцы с конями не хуже степняков обращаются, а мы, поляне, более к пешему строю привычны, – сосредоточенно жуя сало, сипел боярин Добровит, обращаясь к Свенельду.
– Что князь промолвил? – ухмыльнулся тот. – Сала полянам меньше трескать следует, чтоб на лошадь суметь взобраться, – сивым мерином заржал старший воевода.
В соседней зале, где пировали простые дружинники, как водится, гвалт стоял невообразимый. Особой популярностью среди молодых гридей пользовались занятные хохотушки о женской чести и малом мужском достоинстве.
– Ребята, а что такое? Висит, мотается, баба за него хватается, – под громогласный хохот загадал загадку Горан. – Не-а. Не га-га-га, а полотенце, – развеселил даже побратима Молчуна.
Ещё более бурно проходил вечер в корчме на Подоле, где наливалась брагой и вином не получившая приглашения на пир – терем-то не бычий пузырь, не растягивается, простая княжеская гридь.
– Я лесом как-то пру, – жуя жареную зайчатину и запивая мясо брагой, повествовал Бова. – Гляжу, на толстой ветви бабища сидит. Грудищи – во-о! – под хмыканье Чижа с Бобром, выставил далеко вперёд руки. – Бёдра – во-о! – развёл их широко в стороны.
– На себе не показывай, – весело хмыкнул Чиж. – А то такие же титьки с задницей вырастут, – испугал приятеля.
