– Ну, вот. Было время – громче всех супротив похода кричал, – довольно улыбнулся Святослав. – Мне тоже в Киев возвращаться не хочется. Где-то у моря стольный град ставить надо, – мечтательно потёр серьгу в ухе и поправил оселедец. – Продолжай, Свенельд.
– Саркел, в переводе с тарабарского, «Белая башня» означает, и находится на широком мысу, где Дон образовал излучину. Толщина стен впечатляет, но защитников ни так уж много. Недавно гриди захватили выбравшийся из города караван из двух десятков верблюдов, улепётывающих по степи подальше от Саркела. Купцы поведали, что хазарские всадники за зиму схарчили боевых скакунов и теперь варят в котлах похлёбку из их шкур. Да и колодцы в крепости пересохли. Я заслал в город своих людей. Ты прав, княже, надо уломать живущих там славян оказать нам помощь при штурме.
Через несколько дней лодьи русичей с развивающимися стягами подошли по Дону к Саркелу, и через седмицу крепость пала. Русичи захватили её с налёта, войдя в раскрытые славянами ворота.
– Всё, братья. Война с хазарами закончена. Пора вложить меч в ножны и возвращаться в Киев, – под рёв боевых рогов возвестил дружине князь.
Все ратники, кроме Клёна и Бажена, ликовали, а те не сумели разжиться в бою вражескими саблями, отчего дорога домой не радовала их.
В конце мая, на Совете, Святослав приказал воеводе Добровиту вернуться в Итиль, погрузить на струги и лодьи сундуки со златом-серебром, поволоки, тафту, оружие и другие ценные пожитки, вплоть до бухарских халатов, и Волго-Окским речным путём следовать на Русь.
– Как пришли по нему, так и домой уйдём. Плыть придётся против течения. На вёсла хазар посадим и славян, что были у них в плену. Пусть на родину вертаются. Их там немало. Ну и вои наши грести помогут. Я с частью дружины поднимусь вверх по Дону, и в том месте, где он ближе всего подходит к Волге, буду ожидать твои лодьи. Удерживать Итиль в своих руках не осилим – людей мало. А здесь, в Саркеле, оставим гридей, и к осени, думаю, заселим городище выходцами с Руси, северянами, скорее всего – Чернигов ближе других городов располагается к Саркелу, и назовём град «Белая Вежа». В Тмутаракани создадим русское княжество, а то скоро пойду ромеев воевать, – поразил воевод и старших гридей, – нам опорный пункт необходим. Ещё одна часть дружины на лодьях пойдёт на Русь по Северному Донцу. Печенеги нам сейчас дружественны… наверное… авось пропустят, хотя хан Куря обиду в сердце затаил…
* * *
Гонец с самого утра принёс княгине весть, что на Днепре появились лодьи Святослава.
«Счастье-то какое», – молилась она в часовне, отбивая поклоны перед иконами Божией Матушки и Иисуса Христа.
Помолившись, сделала строгий, как у Божией Матушки на иконе, лик, и вышла в теремной двор проследить за порядком.
Там вовсю кипела работа. Чадь, весело переговариваясь: «Выпили, поди, с утра, стервецы, прости Господи мою душу грешную, – перекрестилась княгиня, расставляли дубовые столы и скамейки. Их приятели, чего-то жуя, – так и есть, закусывают уже», – ставили рядом бочки с медовухой, пивом и брагой. Другие, шустро выбегая из поварни и уминая за обе щёки пирожки и другую стряпню, расставляли блюда и корзинки с печевом, на столах.
Узрев недовольно поджавшую губы княгиню, до этого мирно жующий гусятину тиун, сквозь набитый рот заорал:
– Ну, чаво, чаво вы, обалдуи древлянские, лепёшки и прочую мелочь на один стол валите? – размахивал в такт ору рукой с жареной гусиной лапкой, указывая на ивовые плетюхи с сочнями, пирогами и пышками. – О-ой, не могу от вашей дурости, – бросил остатки жареной лапки умильно глядящему на него и активно вертящему при этом хвостом, псу Тишке. – Орехи калёные рассыпал, дурень, – обругал низкорослого отрока. – По всем столам разносите, – проглотив, наконец, гусятину, подобострастно склонил перед княгиней голову.
Из поварни к ней, пыхтя и вытирая рушником с вышитыми петухами пот со лба и жирных щёк, спешил толстый повар.
– Матушка-княгиня, – с одышкой докладывал он, оттолкнув тощего тиуна, – я велел подсобным челядинцам-поварам на открытом огне зажарить двух бугаёв-кабанчиков, – ощерился, думая, что повеселил своей шуткой правительницу Киев-града.
Но та осталась серьёзна, по-прежнему сурово поджимая губы и хмуро разглядывая два костра с жарящимися на вертелах тушами свиней.
«Сам ты бугай-кабанчик», – рассудив, что дела идут как надо и без её пригляда, расслабилась, убрав недовольные складки со лба и разжала губы в подобие улыбки, слушая повара.
– …А в котлах, матушка-княгиня, варим баранину, медвежатину, оленину…
– Тьфу, пропасть тебя возьми, скажи ещё – конину, – вновь собрала на лбу складки недовольства, когда подошедший с другого бока тиун, протарахтел:
– Пир будет очень почестен, – вначале жизнерадостно хохотнул, затем покраснел от сурового взгляда княгини. – Я хотел сказать… – растерялся он.
Его выручил стремглав примчавшийся из поварни и передавший повару какой-то туесок мальчишка-поварёнок.
