Дома в этом месте стояли ниже уровня дороги на пару метров, и он только почувствовал, что перед ним внезапно что-то возникло. Он машинально сбросил скорость, слегка нажал на тормоз и крутанул рулем. Но собака перед ним испуганно шарахнулась – он успел разглядеть, что это была небольшая лохматая черная сучка с набухшими сосками – и заметалась то назад, то вперед, то опять назад, – и он почувствовал удар о правое колесо. Машина слегка подпрыгнула.
Светик пронесся еще с десяток метров, пока не остановился окончательно. Вышел из машины и осмотрелся. Собака, еще живая, лежала на боку в предсмертных судорогах. Он отошел на пару шагов и автоматически осмотрел машину: особых повреждений не было, только бампер слегка погнулся.
Он разволновался, его била дрожь. Вернулся к открытой дверце и оглянулся. Ему показалось, что из сучкиных сосков течет молоко, так что асфальт под ними побелел.
Тут снизу поднялась какая-то крестьянка. Средних лет, в платочке, на ногах у нее были резиновые боты и хотя было тепло – Светик заметил – толстые шерстяные носки. Она хваталась руками за голову.
– Что ты наделал, проклятый! – закричала она.
Он растерянно сказал:
– Выскочила прямо передо мной, – развел руками. – Мне очень жаль.
– Чего тебе жаль, – опять закричала женщина, – черт тебя побери! Куда ты мчался? У нее ведь щенята! – она склонилась над собакой. – Ты, верно, и людей так же убивал!
Он опять развел руками. Потом нерешительно сел в машину и медленно тронулся с места.
На закате приятного летнего дня Светик въехал в Белград.
Милесы дома не было – наверное, отправилась к кому-то в гости – и это ему понравилось. Он вошел в свою комнату.
Но вслед за ним пролезла и собачка, кокер Кича, и начала увиваться у его ног. Радостно, словно чуя что-то, с любопытством обнюхивала его штанины.
Ей исполнилось двенадцать лет, от старости она почти ослепла и оглохла, пожелтела как старое золото, на спине появилась седина, а морда стала совсем белая, как у древнего деда. Теряла волосы по всей квартире, и Светик за это недолюбливал ее. Но Милеса не позволяла обижать старушку. Сама каждое утро выводила ее на прогулку, сама кормила и водила на осмотр и лечение к ветеринару, чистила щеткой и даже, к его великому недовольству, пускала ее к себе в кровать.
Сейчас она подхалимисто смотрела на него, мотая хвостиком, и он спросил ее:
– Ну что, погуляем?
Сучка от радости запрыгала вокруг него и принялась лаять.
– Пошли!
Из-за плохого зрения она боялась темноты, и если ее не водили на поводке, то она сразу садилась где попало и требовала возвращения домой. Он пристегнул к ошейнику ремешок, хотя сумерки только начинались, и вывел ее в Академический парк, напротив ректората университета, неподалеку от их дома, туда, где у него состоялась странная встреча с Ранко.
Когда они вошли в парк, Светик ощутил упоительный аромат цветущих каштанов. Но почти в центре сада росло огромное средиземноморское дерево с темно-серой, почти черной потрескавшейся корой, которое неизвестный мудрец посадил здесь на радость людям. Начиная с апреля, прежде чем на стебельках длиной в целую пядь распустятся пушистые сердцевидные листья величиной с две человеческие ладони, оно расцветало крупными светло-фиолетовыми чашеобразными цветами, украшенными изнутри желтыми вертикальными ребрами и собранными в крупные грозди. Павлония, или Адамово дерево, так назывался этот уродливый красавец; Светик долго расспрашивал, как оно называется, пока не узнал об этом в Ботаническом саду. Нежный сладковатый запах павлонии, весьма оригинальный, напоминал и медуницу, и липу, и акацию и заливал все пространство в радиусе десятков метров, а иногда ему казалось, что он доносится и до открытых окон их квартиры в Добрачиной улице.
В смраде свернувшейся крови непонятного прошлого, которое наступало со всех сторон, и в сладком хаосе запутанной действительности, которая обжигала его лучом, пойманным увеличительным стеклом, пахучая парковая красота незаметно воздействовала на Светика, и он шепнул расцветшему дереву:
– Привет, павлония. Как дела, павлония?
В парке он провел минут пятнадцать, после чего вернулся с Кичей домой. В кухне чем-то покормил ее, а себе вскипятил чай. И закрылся в комнате, не зажигая свет. Завалился в глубокое кресло и сбросил с отекших ног ботинки.
Сидя в кресле с чашкой в руке, он услышал, как часов в девять пришла Милеса. Невольно прислушивался, как на
Вскоре раздался тихий стук в дверь. Это был условный знак, и он отозвался на него.
Милеса вошла.
– Я услышала, как ты шевелишься.
