Раскол происходит и внутри самих западных штатов. Как говорит Джеффри Найт, законодательный директор Друзей Земли, «западные штаты все больше ощущают себя энергетической колонией таких штатов, как Калифорния»[483].
В период перебоев с топливом и горючим в середине 70–х годов в Техасе, Оклахоме и Луизиане появилось множество автомобильных наклеек с надписью: «Пусть эти ублюдки мерзнут в темноте»[484]. Слегка завуалированный намек на отделение читается в объявлении, помещенном в «Нью–Йорк Тайме» штатом Луизиана, где читателям предлагается «рассматривать Америку как страну без Луизианы».
Жителям Среднего Запада предлагается «перестать держаться за дымовые трубы»[485], перейти к более продвинутым промышленным технологиям и начать мыслить региональными мерками, а руководители северовосточных штатов организуются для защиты своих региональных интересов[486]. Общественные настроения нашли отражение в печатном заявлении Коалиции по спасению Нью–Йорка, которое гласило, что «федеральная политика насилует Нью–Йорк» и что «жители Нью–Йорка могут постоять за себя».
Что означают все эти воинственные заявления, не говоря об актах насилия и протеста? Ответ может быть лишь один: индустриальная революция создает внутреннее напряжение, которое может закончиться взрывом.
Частично это напряжение обусловлено энергетическим кризисом и необходимостью перехода от энергетической и индустриальной базы Второй волны к таковым Третьей. Мы наблюдаем (как упоминалось в главе 19), что во многих районах мира региональная экономика становится столь же обширной, сложной и внутренне дифференцированной, как национальная экономика прошлого поколения. Это создает экономические предпосылки для сепаратистских движений и стремления к автономии.
Но какую бы форму не принимали эти тенденции — открытого сепаратизма, двуязычия, самоуправления или децентрализации, центробежные силы получают поддержку, потому что национальные правительства не в состоянии гибко реагировать на быструю дезинтеграцию общества.
По мере того как массовое общество индустриальной эпохи распадается под воздействием факторов Третьей волны, региональные, местные, этнические и религиозные группы становятся все менее однородными. Условия и потребности членов этих групп начинают расходиться, что приводит к внутренней дифференциации на уровне индивида.
Промышленные корпорации обычно отвечают на это явление увеличением разнообразия продукции и политикой агрессивного «раздела рынка».
Национальные правительства, напротив, с трудом меняют политику. Политические и бюрократические структуры, сложившиеся в эпоху Второй волны, неспособны к дифференцированному подходу к каждому региону или городу, к каждой религиозной, расовой, социальной, этнической или сексуальной группе. Условия претерпевают дивергенцию, а люди, принимающие решения, продолжают оставаться в неведении относительно быстро изменяющихся локальных нужд. Если они пытаются выявить эти специфические узколокализованные потребности, они запутываются в мелких подробностях и оказываются не в состоянии «переварить» эти данные.
Пьер Трюдо в период борьбы с канадским сепаратизмом ясно заявил об этом в 1967 г.: «Система федерального управления не может быть оперативной и действенной, если какая–либо ее часть — провинция или штат — имеет особый статус и отношения с центральным правительством, отличные от тех, что имеют другие провинции»[487].
Как следствие, национальные правительства в Вашингтоне, Лондоне, Париже и Москве продолжают вести однородную стандартную политику, пригодную для массового общества, в отношении общества, которое все больше и больше дифференцируется и сегментируется. Местные и личные интересы игнорируются, что ведет к нарастанию возмущения. По мере прогресса дифференциации общества следует ожидать все большего усиления сепаратистских и центробежных тенденций, угрожающих единству многих государств–наций.
Третья волна оказывает на государство–нацию сильное давление снизу.
В то же время мы видим, что не менее сильная рука действует на государство–нацию сверху. Третья волна приносит новые проблемы, новую структуру коммуникации, вызывает на мировую сцену новых актеров — и все это в значительной мере подрывает могущество государства–нации.
Как многие проблемы слишком малы и локализованы для того, чтобы их могло активно решать национальное правительство, так быстро возникающие новые проблемы оказываются для того же правительства слишком необъятными. «Государство–нация, считающее себя абсолютно суверенным, — очевидно, слишком мало для того, чтобы играть реальную роль на глобальном уровне, — пишет французский политический мыслитель Дени де Ружемон. — Ни одно из 28 европейских государств ныне не в состоянии обеспечить собственную безопасность и процветание, не в состоянии обеспечить себя технологическими ресурсами, обезопасить себя от ядерной войны и экологических катастроф»[488]. То же относится и к США или Советскому Союзу.
