Организаторам первой первомайской демонстрации в 1886 году в городе Чикаго, анархистам Альберту Парсонсу, Августу Спайсу, Георгу Энгелю и Адольфу Фишеру, повешенным по приговору чикагского суда присяжных, посвящается.
Топоры ― эхом в вечность, ―
Как маятник,
Рубят время в ночи.
Из песочных часов,
Хоть до хрипа кричи,
Вытекает песок…
Сердца стук бесконечен,
Вдруг!.. Замерло.
Что там ― плач? Женский плач?
Голос сердцу знакомый до боли.
Да вокруг только стены ―
Не сойти бы с ума мне!
Но растения стебель
К солнцу рвется сквозь камни! ―
Пусть твой промысел близок, палач:
К Свету путь преградить он не волен!
Боже! Кажется рядом Люси`,
Друг любимый и верный.
Этот голос ее, как мираж,
Как надежда на воду в пустыне.
Словно все с нами было вчера,
Словно угли еще не остыли
И ее я о счастье спросил…
Где он, день этот первый?!
День, что был без особых примет,
Если б вдруг не ее появленье
Феей прерий на диком коне,
И стремительный взгляд ее гордый.
Что-то вдруг пробудилось во мне:
Звук призывный, рождаемый горном,
Иль в кромешной ночи дальний свет,
Как чего-то большого знаменье…
Ты всегда предо мной ― наяву и во сне.
Отвести я виденье не в силах:
Невозможно забыть влажный блеск карих глаз,
Гибкость серны и пламя пожара!
Сколько лет я был слеп, разлучаясь не раз
С той одной, что меня поражала!
Если б было дано, как хочу встретить смерть,
То бы выбрал ― в объятиях милой.
Полночь. Стены ― холодные камни.
Визг пилы. Гулкий стук топоров.
Сух приказ был для нас, им ― кошмарен:
«Эшафот чтоб к утру был готов!»
А ведут себя, словно святые.
Сколько было их ― лжемессий!
Все равно побеждает сила ―
Я б ответил, когда б кто спросил.
Здесь у плотников дело спорится.
Что ж, толковых прислали ребят.
Как там смертники? Не испортили б
Приговора привычный обряд!
Вот дней десять назад
Молодой ― Луис Линг,
Что из этой идейной компании,
Закурил, спрятав взгляд,
Не табак ― динамит
И ― поправ предписанья ― оставил их.
Может просто считал ― некрасиво умрет
И решил в одиночку преставиться…
Молоко на губах не обсохло, а вот
Призывать к мятежу уже нравиться!
Открываю глазок и гляжу в полутьму:
Свет свечи на камнях играет.
Только восемь часов жить осталось ему,
А он, вроде, не понимает!
Так спокоен и взгляд отрешен,
Альберт Парсонс ― вожак этой своры.
Странно. Мне, надзирателю, он не смешон ―
Сам ведь сдался. На суд из укрытья пришел:
Понимал, что со смертью спорит.
Говорят, будто книгу он здесь написал,
Анархизм какой-то славя:
Чтоб все ― братья, по-братски вольны голоса
И никто бы никем не правил.
Чушь! Разве ж можно без страха жить:
Человек и тщеславен и жаден,
А кого-то убить легче, чем полюбить
И труднее воспеть, чем нагадить!
Он, однако, силен. Никого не убьет,
Но за ним ― легион недовольных,
Что к речам его падки, как мухи на мед,
Что готовы вершить его волю!
Тут вот, в камере рядом, страдает жена ―
Не смиряет ее и клетка!
Посадили остыть. К мужу рвется она:
Не дозволено! Под запретом!
Кстати, как она там? Вроде уж не кричит.
Может быть утомилась, уснула?
Нет. Опять кулаками по двери стучит.
Да, таких остановит лишь пуля.
Вижу: вновь распростерлась на серой стене.
Как она угадала стену?!
И с другой стороны есть ведь камеры. Нет,
Вот такая во век не изменит!
Индианка, а вроде красавица… Что ж,
Век воркуя, с ней счастливо прожил бы,
Альберт Парсонс, и внешне ты будто хорош,
Только лезешь куда не положено!
А она все стоит, прислонившись к стене ―
Своим телом тебя согревает.
А она все не верит, что близкая смерть
Ее утром без мужа оставит.
Холодно. Душно. И сердце колотится!
Руки ― в холодной росе, в огне ― голова.
Все, что хотелось, не сбудется, лучшее ― не ис
полнится.
В миг роковой безнадежны дела и слова…
Может, Услышит? Разверзнется твердь!
Жить тебе, Альберт! Решетка ― не смерть!
Дни промелькнули во встречах, поездках и ми
тингах:
Встань, трудовая Америка, за своего вождя!
Может, не все было верно,
Но близко, понятно им:
Множились подписи, словно грибы от дождя.
Если бы стены могли помогать…
Но и они под надзором врага!
Альберт, ты сильный! И нежное тела касанье…
Вспышками радость
Тех страстных, счастливых ночей.
Теплые ветры весны ―
попутные ветры признанья
К людям вели нас от рифов-вопросов «зачем?»
Что лавина, на площади тысячи лиц:
«Сорок центов и восемь часов!
Каждый право имеет работать и жить!
Каждый право имеет на сон!»
То же. Чикагские улицы.
Зимняя вьюга. Метель.
Некуда спрятаться от леденящего ветра.
Вдруг за сугробом ― фигура в рабочем тряпье:
Скрючены пальцы…
у холода с голодом жертвы.
Нас обручили цветенье и кризис:
Радость и горе, разлука и близость!
Солнце лучами своим пронзает лазурь.
Праздничны лица и ярки нарядные платья.
Белые, негры, индейцы плакаты несут ―
Первое мая… Три дня до Хеймаркет…[1]
Помнишь, в селенье том слива цвела.
Я с ее прутьев венок твой сплела.
Высохли листья, цветов нету снова:
Стал вдруг венец не цветущим ― терновым!
