Митька до сих помнил, как у него свело нутро от увиденного. Дело случилось, егда отроком проживал. В конце травня, он ушёл с мужиками в ночное. Сидели на вершине холма у небольшого костра, ниже текла речка Седунь, неподалёку паслись кони. Среди редких белесых облаков торчал диамантовый полумесяц. Мужики травили хохму про какую-то соломенную вдовицу. Ну это Митрий тогда не понимал о чём речь, а егда повзрослел не только узнал, но и спробовал такую прелесть. А тот раз ему померещилось, что мужики бают сказку о некой ведьме. Настолько он настращался, что сбежал от пустобрёхов к барским хоромам. Идти в душный подклёт не хотелось, и Митька прикорнул почивать в ложбинке у загороди, зарывшись в охапке сена, которую он приволок от стожка, возвышающегося неподалёку.
Казалось бы — только заснул. Митька раскрыл глаза, сон пропал. Он услышал рядом какую-то возню и вздохи. Батыршин приподнял башку и увидел бесстыдство: на нагом мужике скакала верхом моложавая нагая бабища с рыжеватой копной волос. Митька сглотнул слюну и скумекал: страме́ц — это же потешник, что седмицу назад поселился в хоромах и развлекает барчуков и прочую детвору прибаутками и песенками. Вот так забавник, ай да скоморох! А наездница оказалась огонь-бабой, она не только скакала верхом на потешнике, но и отвешивала ему оплеухи по харе. Далее зачалось непотребство: гульня́ слезла с глумца и встала взадпять, опершись локтями о траву. Шлынде́ц прильнул подлой рожей к её сочным калачам...
Митька совсем обалдел от увиденного, сердце рвалось из груди то ли от страха, то ли от срамных чувств. Парень прикрыл глаза, отгоняя от себя чумное наваждение, но его ухи разрезал затяжной стон. Он заново раскрыл очи: из рыжеватых локонов бабищи вынырнул наружу длинный багряный язык с двумя заострёнными кончиками... Митрий забился в сено и начал шептать молитвы... Холоп проснулся ранним утром от того, что его лизнул в нос дворовый пёс Ба́рка...
Холопу воспоминание, служилым совещание...
В хозяйственной постройке вновь собрались десять стрелецких сотников. Ближе к вечеру их солдатик притащил цидулку от дворцового кравчего — имелось о чём лясами им позвонить... В углах всё также расположился всяческий служилый скарб: сумки-ташки, берендейки, зимние кафтаны, пищали стволами вверх, бердыши лежали плашмя... К стене прислонились ровно десять тростей. Вечерний сумрак злодеем пробрался в помещение через раскрытое окошко. Духотища стояла неимоверная, даже лёгкого ветерка не гуляло ноне по Стольному Граду — такая оказия. На стенах подрагивали тени от крупных служилых носов. Единый серебряный подсвечник стоял на одном из двух столов, семь фитильков подрагивали малыми огонёчками.
— Боярин Лихой... отмашку даёт по князьям. Что скажете, сотники? — покачал бумагой Никифор Колодин.
Речь стал держать Андрон Силантьев, высокий и худощавый воин, с крутежны́ми мышами-очами и с вытянутой клином чёрной бородой.
— А ну их к лешему... делишки эти боярские. Забот у нас мало, ась? Товарищи, вон, в крымский поход сбираются.
— Какие твои заботы, Андрон Питиримович? — заговорил сотник Селиверст Рубцов, спокойный и рассудительный муж. — Ребят раскидал в караулы и ладно. Стремянным полкам с татарвою не биться.
— Мы преимущества заслужили ратными подвигами! Нешто не так, товарищи-сотники? — разволновался суетной Силантьев.
Сослужилый народ стал гудеть голосами, но вот коренастый сотник с чёрной, как смоль бородой, вскинул десницу и вернул сегодняшний разговор куда следовало:
— Не дело, браты. Мы боярину обещанию дали. Никифор длань ему жал. А таперя — в кусты? Не по служилой чести́ так.
— Лихой Яков — земеля твой. От ты за него и убивайся, Тимоха, — махнул рукой Силантьев. — А нас нечева... на смуту склонять.
Снова раздался гомон — сотники разделились мнениями. Шум из постройки лихо рвался наружу и растекался по неподвижному знойному воздуху. Рыжебородый стрелец решил прикончить такое вече и резко вскинул вверх руку. Гомон сразу притих.
— А у тебя, сотник Силантьев, множество серебра что ли завелось? — захрипел вожак.
— Лишнего нету, — сразу как-то поник сотник-колючка.
Занятная картинка обозначилась: жемчуг на пристяжных воротах остался у двух сотников: Силантьев и Рубцов. Сестра Селиверста Рубцова — богатея купчины жинка. Он и сам втихую приторговывал через свояка (приказного подьячего). А у Андрона Силантьева сродственничков: кум, сват, да с кордона литовского — шурин-хват. Однако тоже — с камнями.
— Не забывайте... товарищи мои боевые, — продолжил речь вожак Колодин, — князья с гостинцем придут. Я не ведаю, как у Силантьева... а у меня после татарских фортелей ветер в мошне гуляет. Троих сыновей имею... и две девы на выданье. Я воин честной, за наше Отечество кровь лил. Ляхам не кланялся и татарву рубил пачками.
— Татарва и мстит нам... — невесело усмехнулся Рубцов. — Да у нас одинаковая история, Никифор Кузьмич, о чём разговор...