— Надежда — скверное имя. Вера — самое подходящее. Верь мне, Яков Данилович. Всё будет ладно. Ступай сей же час, разыщи Митьку. Из имения пеше станете драпать. Скоро всё сам сразумеешь. У оружейной слободки возьмите коней, прихвати серебра в дорогу. Девкам на дворе крикни: пущай бельё с верёвок сымают и в хоромы тащат.
Муж наконец-то приметил: смарагдовые камни вспыхнули в руках жёны блеклым свечением. Яков Данилович вышел на двор — какой там дождь! Пекло адово...
Марфа Лихая сидела в тесной каморе подклёта и вела ворожбу. На столе в окружении пяти полыхающих свечей стояла лохань с водой. Водица в посудине начала едва пузыриться малыми бурунчиками.
С потолка на тонкой нити свесился большой паучина. В его паутину угодила мушка-полетушка. Запуталась, прилипла, попалася, вляпалася, крылышками жужжукала. Тарантул добрался до мушки, впрыснул в тело жертвы яду... Размякла букашечка, расхлябаласася, раздудонилась. Паук принялся пожирать её, голубушку. Вкусная букашка, объедение. Мягкое тельце, как пышка сдобная. Тарантул ласково обнимал ногощупальцами мушку, сосал из неё соки, трапезничал.
А боярыня — ворожбу ворожила...
— Обернись пустельгой птицей, загово́р желанный мой... Твёрдою своей десницей зачинаю разговор. Ветры, славные ребята, поднимайте туч войска. Ночи матушки солдаты... завывайте без стыда.
Водица в лохани принялась буруниться ещё веселее. Смарагдовые камни в пальцах боярыни засверкали ещё ярче, глаза хозяйки имения вспыхнули двумя зелёными точками, сочные перси под её брусничным сарафаном вздыбились вулканами, на вершинах этих возвышенностей топорщились рубиновые маячки...
У входа в подклёт встал стражем долговязый холопчик Терёшка. К дверям направилась маленького роста моложавая бабёнка с деревянным ведром в деснице.
— Цыц, Полинище! Ступай прочь отседова! — погрозил Терентий кулаками. — Хозяйка в подклёте, не велено тут околачиваться.
— Осподи, осподи...
Бабёнка засеменила прочь от стража, доковыляла до овина, стала у стены и поставила пустое ведро на землю. Полина задрала голову — синее небо стало затягиваться чёрными тучами. Подул ветер, как божий дар после жарких дней! Крестьянка широко вдохнула ртом, но сразу же сплюнула — на язык приземлилась сухая травинка. Ветрюга усилился, с поленницы дров упала порожняя лохань.
Непогода ворвалась во владения боярина Лихого. Долгожданная мокредь намечалась, слава тебе, Господи. Да оросятся поля дождями, да минует нас неурожай. Заливай, завывай, закручивай!
Дворовые холопы забегали муравьями. Кто-то спешил к конюшне и амбарам, кто-то резво семенил к дальнему входу в подклёт — ближний занял Терёшка-стражник и никого не пускал внутрь. Мужики и парни — посмеивались, девки и бабы — тихонечко голосили.
— Осподи, светопреставление! — перекрестилась бабёнка Полина, всё также стоя у стены овина. — Барыня в подклёте заперлась, а барин... холопом вырядился. Милые вы мои, ну и дела-а-а...
В эмпиреях вспыхнула кривая молния. Полина ойкнула и побежала в конюшню, туда же семенил лопоухий недоросль с босыми ногами, держа в руках кадушку с малосольными огурцами. Недотёпа споткнулся о кочку и шмякнулся наземь. До четверти огурчиков, покрытых пучками укропа, рассыпались... из кадушки потекла мутноватая жидкость. Ветер подул ещё сильнее, с небес засочился дождик...
Казалось, ветерок проник и в тесную камору подклёта. Рыжеватые локоны боярыни развивались, как стяги. Вода в лохани также премного бесилась бурунами.
— Темень, родная сестрица, недругам сломай ты взор. Пусть сойдут с ума на время... пусть несут похабный вздор, — велеречивым языком молвила боярыня и раскинула руки в стороны. — Длани небу подставляя, я прошу, Перун, тебя: пусть свершится водяная… делу нужная... игра.
Смарагдовое ожерелье в деснице чародеюшки ворожилось таким ярким зелёным светом, что даже паук поспешил вскарабкаться ввысь и прибиться телом к каменному потолку...
У плетённой изгороди, аккурат у того самого места, где стольник Лихой крушил когда-то персидской саблей забор, встали рядышком: сам хозяин поместья, ряженый смердом, и его холоп Митрий Батыршин.
— Яков Данилыч, — хохотнул вихрастый парень, — добрая же у тебя борода! Ты навроде: рязанский али воложанский мужичок.
Боярин одёрнул рукой тонкий зипун и заокал:
— Воложанский я есемь — Сидор мне имечко... Сам по себе жучок-мужичок. Тружусь-копошусь заботами ра-азнымя.
Митька громко загоготал: барин скоморошничал, потеха.
— Дыши ровно, Митяйка, — заговорил своим голосом Яков Лихой. — Кинжал захватил?
Батыршин похлопал себя по такому же тонкому зипуну на лёгком овечьем меху. Барин знал: зипун Митрия имел с левой стороны глубокий и плоский карман. Дождь усилился, тучи сплошной стеной заполонили небеса, сверкали молнии.
— Сейчас вдарит, Яков Данилыч. Эк стемнело в округе.
— Пущай льёт от души. Не то — неурожай будет...
— Твоя правда, хозяюшка наш любезный.
— Заливай землю, бей молниями, ну!
— Хозяин, мужики с деревни сказывали: как они в поля шли перед полуднем ныне, метнулись в лесок две тени крысиные от кустов.