— То, что меж вами вражда — государству прок. Древний закон князя — дели власть и царствуй! Запомни сие, самодержец грядущий, — поучал Митрополит Всероссийский. — А по кравчему... есть ли известия от ярыжек, Василий Юрьевич?
— Так и засел в берлоге покуда... Данилович, — ответил главный сыскарь Руси.
— Ко мне в гости просится Михаил Романовский, — молвил глава Опричнины. — Не иначе — про Новгород говорить желает.
— Посиди, послушай первого вельможу, — покивал светло-серым клобуком Всероссийский Митрополит, — головой покачай в согласии. От прямых ответов на прямые вопросы — змеёй ускользни. Понял наказ?
Младой княже погонял кинжал по ножнам, а потом ответил:
— Непременно, Святейший.
— Ну и ходи с Богом, Никита Васильевич. А мы ещё с отцом твоим покалякаем.
— Бывайте.
Глава Опричнины вышел из кельи. Владыка прислушался — шаги молодого князя стихли... Грядущий Государь имел обыкновение громко топать сапогами — его ход ни с кем не спутаешь.
— Вот чего, Василий Юрьевич. Сын твой от девки той не отступится — верное дело. Характером в деда — кремень.
— Воронёнок противный. Чего делать, Святейший? Срам какой для боярина — возлюбленная-простолюдинка! Жену измучил, кат окаянный. Ещё в монастырь её отошлёт, как на Трон сядет.
— Погодим ещё малость времени, да и спровадим подлую ведьму в гости к дьяку Паленому... да ярыге Амосову. Храни, Господи, души их... в царствии вечном! — перекрестился двумя перстами владыка.
— Взъерепенится зело... отец святой. Сам молвишь: Никита в деда характером. А когда батюшка в гневе бывал: ложись ничком и не смей поднять голову, вдарит!
— Пустые заботы, поплачет и смирится.
Василий Юрьевич крякнул, в сомнении покачав головой.
— Мой дьячок с утра на Грачёвке был, пошнырял по рядам. Слушки пошли гулять по ушам посадским — доброе дело, — молвил владыка.
— Мои языки — ребята бойкие. Есть один... в зипуне синем. Ох и ловкая бестия, языком справно стелет, чисто зимою дерунья.
— Награди его коли так. Дело важное зреет. Водица в похлёбке... вскипать зачинает.
— Ещё закавыка, Святейший. К завтрему Собрание собирают. Как пить дать: новгородский вопрос поднимут и взгреют нас за безделие.
— Верно глаголишь, отец Милосельский. А знаешь ли, княже, что самое скверное станется? — Митрополит стрельнул по глазам боярина диамантовыми искрами. — Вельможи правы будут безоговорочно. А вам с сыном... ваньку придётся валять, дурачками прикинуться.
Василий Юрьевич крякнул в досаде и почесал черную бороду. А владыка подумал: “У тебя славно такое выходит, отец Милосельский. Не самое тяжёлое будет задание…”
Кому дурачка праздновать, а кому... нелегко это делать.
У изголовья широкой койки в личных покоях Царской Палаты встал постельничий Поклонский. Он влажным рушником протёр бледный лик Государя и разогнул хребет.
— Игорёшка, услал ты гонца до Якова, как велел я тебе? — строгим голосом просипел самодержец.
— Великий Царь, забот много. До кухни мотаюсь. То взвару забрать, — пошёл вилять постельничий, — то другие дела. Яков Данилович твой хворает, а десница его, Новожилов Алёшка, с бумагами вчерась чего напортачил. Куркин костерил его, а я заступился за парня. Потому как: толковый малый, зелёный ищо, натаскается.
— Замолкни... кукушка брехливая! Живо гонца шли до Яшки, слышь ты, посте-е-льчий!
— Не гневись, Государь! Выполню, нет меня тут!
Игорь Андреевич, как старый побитый волк, засеменил ножками к выходу из палаты.
Яков Данилович — званый гость, кесарь заждался его. А незваный гость на Руси — хуже предка Матвея Калганова...
Крымчане уже несколько столетий терзали набегами Русь. Нукеры и прочие татарские злыдни крепили к сёдлам большие корзины, куда они помещали светловолосых мальчиков и девочек — весьма ходовой товар на невольничьих рынках. Иной раз столько их было, голубоглазых, что перекупщики поражались: а остались ещё на Руси люди или подчистую агаряне славянский народец выкосили? Вдвойне досадно, когда тебя не бесермены в сию корзину швыряют, а сородичи-соплеменники. Втройне горько, когда ты с добрыми намерениями явился к людям, хоть и гостем незваным, а они тебе верёвку мылят... соплеменники-северяне.
На Ярославском подворье стояла шеренга новгородских бойцов. Рядом с ними находилась княгиня Ясина Бельцева, чуть в стороне от неё расположились бояре: Соколов, Пламенев, Островский. Ещё один отряд новгородских воителей привёл к ногам княгини десяток калгановских холопов и подьячего Феофана Крамского. Пленников усадили на колени. Миловать — так миловать. Казнить — так казнить.
— Лисица, ползи ближе, — махнула рукой вожаку Бельцева.
Подчинённый Матвея Калганова просеменил коленями вплотную к владычице Севера.
— Митрополита покликать? — вопросила Ясина Владимировна. — Покаешься в грехах перед Великим Новгородом?
Калгановские холопы сникли, самый молодой из них, парнишка с русыми вихрями, припал головой к плечу соседа и зарыдал.
— Был бы грех у меня... перед Великим Новгородом — покаялся бы, — ответил подьячий Крамской, сглотнув слюну.
— Али нету греха за тобой перед землёй новгородской? — сдвинула брови суровая княжна.