— Охота тебе, Андрейка, на хозяйскую полюбовницу любоваться. Прознает Никита Васильевич, за рёбры подвесит на Опричном дворе.
— Зело красивая деваха! Я ить... полюбоваться токмо жалаю, а не сильничать её собираюсь.
Эх, младость шалопутная! Крестьянин Ефрем улёгся на траву. Ухарь Андрейка замер в кустах соглядатаем. Лукерья Звонкая накрыла белой косынкой лапти, встала с землицы и всколыхнула правой ступнёй гладь воды. Вдалеке закричали чайки пронзительными голосами.
— Вот оно! Зачинается, — зашептал молодой буслай.
Светло-пшеничные пряди рассыпались валами по хребту. Лукерья пальцами от груди до ножек провела по золотисто-ореховому сарафану. Вот, де, какая я ладная бабонька... Красавица пошла в сторону зарослей камыша, задрав подол, погрузив ноги в воду выше ладыг, и забурилась в камышовые дебри.
Андрейка обеспокоился:
— Э, милаха! А разоблачаться? В сарафане станешь купаться?
— Чегой ты бормочешь? — молвил Ефрем, не раскрывая очей.
Лукерья Звонкая обозначилась: она взобралась на широкий ствол поваленного в воду дерева. Ловя равновесие вытянутыми руками, баба медленно пошла по стволу.
— Матерь Божия! — опешил Андрейка. — Там ить... омут. Егдась то случилось? О позапрошлом годе... навроде. Хмельной Васюта потоп тут. Дядь Ефре-ем!
— Ась?
— Она топиться надумала!
— Не свисти, — приподнялся с травы мужик.
Раздался всплеск. Лукерья в своём нарядном золотисто-ореховом сарафане ушла под воду. Молодой холоп засверкал пятками, побежав к берегу. Он заскочил в озеро, как дурной молодой пёс, и поплыл к стволу поваленного дерева.
— Тяни её, окаянную дуру! — завопил дядька Ефрем.
На лугу паслись лошади, лениво размахивая хвостами... На тёмно-фиалковом полотне небес разместился полумесяц, рядом подрагивали неярким свечением три звезды. Половина крестьян, расстелив зипуны и тулупы, спала сладкими снами, подложив под головы шапки и кушаки. Другие холопы сидели у костра. У самого огня сидела Лукерья с мокрыми волосами, накрытая зипуном на бараньем меху. Её губы подрагивали, она немигающим взором уставилась на жарник.
— Почто меня вытянули. Уже бы на дне упокоилась... Утопленницей бы зажила, али русалкой...
— Упокойся ты уже тута — у огня нашенского, — спокойным басом молвил дюжий крестьянин. — Согрей душу.
Высокий крестьянин с квадратной русой бородой подошёл к ней и протянул несостоявшейся утопленнице кружку.
— Испей, Лушенька. Согрей нутро малость.
Бедолажка взяла питьё и прислонила кружку к носу: крыжовенный взвар, разбавленный ситной бражкой... тёпленький... вкусно.
Яков Данилович последние дни также будто бражки сладковатой напился. До визита к Калгановым в хоромах торчал бирюком, любился с женой, терзался думками. Скажи кому во Дворце — на смех поднимут. Худородный карасик, управитель жратвы Яшка Лихой, сын Данилы... на третий шлях задумал сходить. Боярин принялся терзаться сомнениями: супружница втянула его в шальное предприятие. Толмач того трактата, про стратегии и методы, языкатый разумник, называл эту затею — удел храбрецов избранных. Мол: первое дело воеводы — не трусить, вступить в сражение, а потом — разберёмся. Лихого смущали два наших дружка, что завсегда парочкой ходят, буслаи и ветрогоны: авось да небось...
Вернувшись в хоромы, Яков Данилович ознакомился с цидулкой от стрелецких союзников: князья приезжали, порядок, дело закрутилось... Далее в поместье прискакал дворцовый подьячий и на словах передал: “Государь твою личность видеть желает, Яков Данилович”. Лихой стал собираться в дорогу. Рана на левой руке затянулась, остался лишь шрам — красота мущинская. Марфа Михайловна почти силой заставила мужа хотя бы вкратце поведать об итогах прогулки до Калгановых.
— Всё слава Господу. Договорились в Детинце связь держать через схрон потайной.
— Предложение по сотникам принял?
— Сказал: обдумаем.
— Ничего, Яшенька. Покочевряжится и отпишет тебе.
— На коленочки велел бухнуться... аспид. До самого пола хребет гнуть заставил. Не Фёдор Косой, а именно — Жеребец. Видать, матушка, до сих пор по тебе сохнет.
— Ах вот какая муха покусала царёва кравчего, — улыбнулась жена.
— Добро, Матвейка Иванович. Должон будешь мне... — сузил глаза боярин. — А я, матушка, засиделся в норе нашенской. Желаю встряхнуть положение. По дороге в Детинец... в Сыскной приказ заеду, к Василию Юрьевичу.
— Зачем? — переполошилась супружница.
— Ты мне... ultimum punktum не говоришь. Ну и я тебе не скажу для чего к старому лису заеду.
— Яков Данилович, не шали. Мы не в салки играем.
— Вот именно, Марфа Михайловна, именно! Нешутейное дело у нас закрутилось. А ты меня, будто пса, на привязи держишь.
— Не лютуй, кречет мой. Прости если виноватая. Скоро узнаешь. Не наруби дров только ныне, умоляю тебя...