В просторную горницу главы Сыскного приказа вошёл подьячий и сообщил первому сыскарю Руси весточку: по его душу прибыл боярин и кравчий Яков Данилович Лихой, желает видеться. Князь взволновался до такой степени, что встретил гостя не по чину — стоя и согнув спину. А царёв кравчий до такой степени обнаглел, что ни здравия не пожелал знатному князю, не перекрестился на икону, шапки с головы не сдёрнул, хаба́льник, а сразу попёр в атаку:
— Намедни нападение было на мою личность...
— Где преступление случилось? — разволновался глава Сыскного приказа. — Говори, розыск мигом свершим.
— Нешто не ведаешь, Василий Юрьевич?
— За всем не уследишь, Яков Данилович. За сутки не менее десятка злодеяний случается в первопрестольном: убийства, грабежи, разбои и прочие хулиганства. Однакось... служба наша в том заключается... ежели кто...гм, кое-где у нас товой... по совести жить не желает...
— Василий Юрьевич! — перебил князя худородный, но зело дерзкий дворянин. — Калгановы Трон осилят: забвение меня ждёт... али ещё чего хуже. Матвей Иванович имя моё жгучей страстию ненавидит. История личная, знаешь поди? Я предложение ваше принял не только за-ради блага Отечества, как на исповеди тебе говорю. За шкуру боязно... Ещё на меня случатся какие внезапные... нападения: в ноги Царю кинусь и всё расскажу ему. Жив он покуда. Государь меня кстати позвал ныне к себе на аудиенцию. Я со хвори не оправился, а волю кесаря — выполняй, не смей мухоблудить. Верно я молвлю, Василий Юрьевич?
— Твоя правда… Яков Данилович.
— К вечеру холопа к тебе зашлю, князь. Пропишу о чём разговор был с кесарем. Пока сам нахожусь в неведении. Почти седмицу не был в Детинце. Всё рану... зализывал. Бывай, Василий Юрьевич.
Во Дворце Якова Лихого на пути к Царской Палате перехватил Глеб Куркин. Он с какой-то особенной теплотой поздоровался с кравчим и с загадочной физиономией отвёл его в укромное место — на уединённый разговор по душам. Яков Данилович припомнил малиновый кафтан во время погрома на кухне, когда зарест случился, и маненько напрягся. Он по-прежнему подозревал главу Дворцового приказа в кознях супротив своей личности... в сговоре с подлыми князьями.
— Повиниться желаю перед тобой, Яков Данилович... Прости ты меня, Христа ради.
“Вот так, сам заговорил!” — подивился кравчий.
— До прощёного воскресения долго ещё денёчков. Больно рано ты прощения требуешь, Глеб Ростиславович.
— Скажу вот как, любезный друг Яков. Повиниться мне есть за что пред тобою. Как ты объявился во Дворце грибом скороспелым... я, как и многие, нос воротил. Выскочка, мол, худородный. Однако со временем понял я, что ты, Яков Данилович, зело дворянин достойный. И трудиться на благо Царя мне с тобою завсегда было... в удовольствие. Дай Господь счастия: тебе, супруге твоей и детям вашим.
Яков Лихой слушал речи собеседника, смотрел в его ясные голубые глаза и как-то мигом сообразил: к подлости, что случилась на кухне, Глеб Куркин отношения не имеет.
— Да ты чего это, Глебушка, друг? Как будто со мною прощаешься? Стряслось худое? Не тревожь меня лишнего, сказывай, Христом умоляю.
— Был в Детинце с визитом Фёдор Калганов. Царь наш... грядущий. Я с ним полупоклоном поздоровался, а он, пёс косорылый, потребовал от меня глубокого... самого нижайшего. Не смог я. Честь дворянская не дозволила... хребет перед ним согнуть.
— Я понял тебя... Глеб Ростиславович, — резво зашевелил мозгой царёв кравчий. — Послушай, что я скажу тебе...
Яков Лихой оглянулся — поблизости никого не имелось.
— Не торопись в косом Фёдоре... Государя грядущего видеть. Понял меня?
— Уж по мне... так пусть Царём Милосельский Никита станет, чем вор Федька, бобыня буня́вая...
— Скажи, Глебушка, друг... Если случиться тебе щитом стать на пути к Трону... косоглазого вора. Готов ли ты груди не жалеть... в благородном сём деле?
— А ты... — перешёл на шёпот Куркин, — на чьей стороне ныне, Яков Данилович?
— На стороне добра. И тебя приглашаю... к участию.
Кравчий Лихой протянул собеседнику десницу. Глава Дворцового приказа недолго раздумывал, и бояре крепко пожали руки.
В Боярском Совете сидела цельная туча важных вельмож, главы и управители почти всех приказов Отчизны. Однако, когда благородный воин выходит на третий шлях — распыляться ему ни к чему. Лучше взять меньше — да проку чтоб больше. Яков Лихой ныне заполучил в союзники самого важного для себя вельможу — управителя дворцовых дел Глеба Куркина, невероятная удача...
Когда Яков Данилович подходил ко входу в Царскую Палату, то мимо него, насупив носы, проплыли две важные гусыни в окружении дворцовых девок: Царица Глафира и супружница Фёдора Калганова боярыня Авдотья — дочь Государя. Они явились проведать мужа и отца, но тот передал постельничему, чтобы они сходили проведать лешего.
Острия посольских топориков в руках рынд сверкали ныне как-то особенно ярко, постреливали в глаза серебристыми огоньками... Рысьи шапки утвердились на их головах скоморошьими колпаками, бубенцов не хватало только. Хмурые непроницаемые лики псов-ке́рберов.
Почему-то разволновался Яков Данилович, разсумятился...