— Подумай, Лукерья, — холоп крякнул, а потом продолжил, — зачем непокоиться понапрасну, ась?
— Чего ты раскрякался, селезень конопатый? Поди от меня, грустить я желаю.
— Лушка, слышишь, чего, — решился Евсей Дёмин. — Не печалуйся, девка, что хозяин... растоптал твой цветочек. Я и такую приму тебя, Богом клянусь! Побегём вместе к Дону? У меня сродственник там утвердился, дядька Григорий. Он подсобит попервой. Людьми вольными заживём.
Щёки вздыхателя запылали алыми пятнами, носяра с шумом втянул свежий воздух. Лукерья Звонкая с тоской поглазела на большой шнопак-грушу холопа и припомнила ястребиный нос красавца Никиты...
— А дитё малое... тоже с собою прихватим, Евсей Калистратович? Я — тяжёлая ныне. Такие вот котелки исполняет, — вздохнула Лукерья, — твоя разлюбезная бабонька.
— С дитём оно конешно, — почесал тыковку Евсей, — тягше будет.
Лукерья усмехнулась и отвернула гожий лик в сторону. Ухаживатель не долго колупался сомнениями:
— А знашь чего... Лукерья Парамоновна.
— Ступай, парень. Не позорь себя узами... с бабой срамной.
— А и с дитём возьму! Пёс с тобой, Лушка!
— Иди уж, репей, — невесело рассмеялась крестьянка. — Сам беги к Дону, я тут остаюся.
— Смилуйся, Лушенька. Кольцы-серьги дарить стану...
— Ходи-ходи, паренёк честной. Погуляй на Ивана Купала, пощупай там девок всласть, случай подвернётся… вжарь когось, а меня боле — не терзай.
— Лукерья Парамоновна! — взмолился несчастный влюблённый.
— Да иди ты, Евсейка! — зашипела змеёй раскрасавица. — Не зришь штоле: горько мне. Поди прочь, горбунок чёртов!
На дворе показалась зрелая баба с коромыслом через плечо. Евсей Дёмин встал с колен и в смущении потопал прочь от поленницы. Желая навеки потушить в сердце пожар по Лукерье, он к концу лета в одиночку сбежал на донские раздоры, сыскал-таки сродственника, зажил вольным казаком, но счастья не нажил. Сражаясь в отряде польских захватчиков, Евсейка-бобыль погиб при штурме Путивля через четыре года...
Сестра сего неприкаянного влюблённого Парашка, егда прознала от мужиков, что Лукерья Звонкая едва не утопла в озере, собрала совет из деревенских подружек, и молодые крестьянки решили подсобить, чем могли, горемыке. Парашка сыскала Лукерью у поленницы дров, ни слова не говоря схватила бедолагу за руку и увела её к берегу речушки. Там их ждали прочие крестьянские девоньки с венками на головах. Они усадили Лукерью Звонкую на кочку, водрузили ей ромашковый венч на светло-пшеничные пряди, взялись руками, образовав хоровод; и стали голосить для опечаленной подружки песню, накручивая круги:
Девки заверещали, сократили расстояние до Лукерьи, и дружненько склонили руки над головой повеселевшей полюбовницы хозяина-князя. Потом они расцепились и сели кружком. Парашка подобралась вплотную к Лушке, обняла её за плечи и заговорила:
— Не печалуйся, подруженька дорогая. Господь милостив, верим в хорошее, кралечка наша. Скоро волшебная ночь явится, пойдёшь с нами веселиться к реке? Хороводы покружим, венки по водице пустим... через костер от души напрыгаемся!
— Душу вы мне... согрели, — зарыдала Лукерья, прижавшись к груди девки Парашки.
Накануне Ивана Купала буйная кровь... завсегда закипает, игривая, наружу рвётся, копошится в нутре, тревожит плоть.
Марфа Лихая однажды решила испробовать волшебное зелье, что она приготовила, вычитав рецептум в той самой книжице, трактат Дель Порте — “Magia naturalis”. Имелось три ремедиума: для соблазнения, для летова́ния, для сгубле́ния. Первые две — мази. Последняя — порошок из кореньев. Сгубление и летование — с них показалось боязно зачинать, да и повода подходящего не имелось. Соблазнение... даже само прозвание рецептуры пленило и чаровало разум. Чародейка да впала в очарование.
В имении тогда поселился глумец, свой человечишка. Марфа Лихая к полуночи намазала себе шею... чуть погодя закружилась голова, язык прочертил круг по червлёным губам. Наступила ночь на Ивана Купала... У плетня, на стожке сена, почивал хмельной гость — долговязый скоморох-забавник. Хозяйка подметила особенности его нынешнего поведения: глумец осмелел, первые дни только клонил башку в землю при встрече, а потом стал пускать по её персям жадные взоры. Позапрошлый день она пошла в подклёт — дать указание бабам по хозяйству. Как вдруг почуяла спиной жадный и пристальный взор. Она оглянулась: скоморох сглотнул слюну, опустил головушку вниз и вышел из подклёта. Её забавляло такое внимание гостя. Она решила поиграться с глумцом, заодно и рецептуру спробовать в деле.