Царёва нянька Игорь Поклонский долго увещевал кравчего, чтобы не тревожил Царя лишними заботами при разговоре. Постельничий так утомил Лихого, что он осмелился на дерзость — перебил старую клушу резким голосом:
— Я понял тебя, Игорь Андреевич.
Поклонский ухватил царёва кравчего за рукав кафтана и зашептал напоследок:
— Извини старика, Яков Данилович. Последнее молвлю... Он к тебе, сам разумеешь, не глупый ты... как к сынку, — всхлипнул постельничий, — прости, Яша. Ходи...
У Лихого защемило сердце, когда он встал у изголовья койки. Яков Данилович припомнил первый визит к самодержцу: юный опричник, от волнения голова закружилась, здоровый Царь показывает живому ещё князю Милосельскому кулачину, отряжает в подмогу сердечным делам худородного визитёра свата. А потом: свадебка, золотишка в достатке, поместье за Даниловой слободой, боярское звание...
— Пришёл, Яша... Подь ближе.
Кравчий сделал шаг вперёд и припал на колени. Боярин подметил: ореховые глаза Государя покрылись мутноватой плёнкой, будто вязкая зелёная тина заволокла озеро, которое ещё недавно сверкало небесной гладью; лицо ссохлось столь сильно, что, казалось, скулы вот-вот порвут дряблую морщинистую кожу...
— Что хворь твоя, Яша? Поправился?
— Слава Богу, отец родный, — ответил Лихой и вдруг почуял: кожа на его левом предплечье, где имелся свежий шрам... натянулась сейчас, что тетива лука.
— Молодой ищо... организмы не сгнили, как у меня.
— Во сне тебя видел намедни... великий Царь, — васильковые очи боярина увлажнились. — Будто в шахматы мы играем, как прежде...
— Сны — добрая штука, Яшка. Видел и я давеча сновидение. Место райское: зелень кругом, птицы поют, заливаются... Благость, покой там. Сердцу услада. Устал я, устал шибко... — кесарь прикрыл мутные глаза. — Дрянью меня поют кислой. Взвар, де, целебный... Ерунда сие, суебесие... Ты тут, Яков Днилыч?
— Здесь, — прошептал кравчий, почуяв, как пересох его язык.
— Знаю... отвар есть волшебный. Выпьешь — приходит покойствие. Снова сон тот хочу наблюдать: зелень, солнышко, пташечки. Слышишь, первый стольник мой... Раздобудь мне отвар тот, ась?
— Го-государь? — опешил кравчий. — Чего требуешь от меня...
Властитель раскрыл мутные очи. Яков Лихой отчётливо приметил, как на мгновение в ореховых глазах разверзлась зеленоватая тина... Из раскрытого окна пахнуло свежестью, в палате стемнело.
— Поросёнок ты ещё, Яшка... перёнковый. А зверем желаешь стать, ась, воложанин?
Больные глаза самодержца снова покрылись мутной поволокой. Он зашамкал тонкими губами, тихо всхрапнул и сомкнул ресницы. За окном вспыхнула молния, рявкнул гром, с небес косыми нитями полилась вода. “Это всего лишь дождь...” — шепнул в ухо кто-то лукавый. Боярин Лихой вздрогнул. Ему показалось, что в этот миг Господин отдал Господу душу.
Выйти отсюда, уходить; живее, быстрее. Citius*…
*(лат.) — быстрее
Келья головы Опричного войска — не самый верх скромности, будто в подтверждении размытого статуса войска: вроде и монашеский Орден, а вроде... и не совсем. Обставлено помещение с изыском: золоченные подсвечники, резные золотом стулья, стол палисандровый. На одной из стен разместилось полотнище с ликом Спасителя. Холст рассматривал глава Боярского Совета — Михаил Фёдорович Романовский.
— Достойное полотно, — перекрестился старик, а потом обернулся к сидящему за столом хозяину кельи. — Наместник тверской положил тебе бумагу на стол о мятеже новгородском, Никита Васильевич?
— Положил.
— Отчего бездействуешь, головной опричник?
— Царского указа нет, Михаил Фёдорович.
— Будет.
— Когда будет — тогда и поговорим сызнова.
Старик Романовский подёргал подбородком.
— Государь болен. Не совестно тебе, князь, торчать на своём Дворе, как таракану при печке?
— Вовсе не совестно, Михаил Фёдорович. Потому как: государевы законы не нарушаю, дела государевы — не попираю.
— Боярский Совет ноне... дела государевы управляет, князь. Бумага о крамоле есть у тебя. Повелеваю от имени царского Собрания — идти в новгородский поход!
— Опричнина — святой монашеский Орден, личный отряд Государя. Он — игумен. От него только и ожидаем указания. Боярский Совет мне — не указ. Тем паче — на словах, хоть бы и от самого... главы Собрания.
— К завтрему мы собираемся. Царь хворает, а государевы заботы не станут ждать пока самодержец поправится. Ожидаем тебя и отца в гости. Милости просим, князья любезные.
— Нешто мы с отцом провороним заседание Совета Боярского.
Романовский поспешно вышел из кельи. Глава Опричнины отразил первую атаку неприятеля: лёгкую, наскоком, на развед боем схожую...
Опричный Двор стоял недалече от земель Симеонова монастыря — резиденции Всероссийского Митрополита. Последние дни шли дожди: зелень благоухала, липовые ароматы, сладостный дух чубушника, пташки чирикали, твари трелями заливались-трещали в траве. Митрополит и Василий Милосельский, опираясь о посохи, брели по аллее обители.
— Загнул худородный историю. Через что его Матвей Калганов не привечает, знаешь поди? — полюбопытствовал Святейший.