— Пуговка закатилась, — улыбнулся скользящей улыбой Курицын и упорхнул лядащей походкой по коридору.
Вскорости к изголовью койки, на которой лежал хворобный старик-Государь, подошёл здоровый старик — конюший Михаил Романовский.
— Сбирается сёдни Совет... Михаил Фёдорыч? — прошелестел сухим языком Государь.
— Садимся, великий Царь.
— Волю мою передай: услать на Новгород Опричное войско. Огнём и мечом покарать изменников.
— Говорил уже о том я с Никитой. Титьки мнёт воронёнок наш.
— По Трону сохнет, князь молодой. Желает Великим стать...
— Бумагу бы мне, Государь.
— Куркин справит и доставит тебе... пергамент. Слова мои князьям передай: жив я покуда. Заерепенятся Милосельские — кликну стрельцов стремянных. Насадят ребятки на бердыши: и Никитку-поганца, и отца его, курицу мокрохвостую.
“Чёрта лысого они насадят, — подумал Романовский, — раньше надо было кумекать. Арифметика скверная получается: опричных воронов — две тысячи и шесть сотен сабель... стремянных стрельцов — девять сотен бойцов. Воронов, считай, втрое...”
Один бойцов считает, другой в уши заливает...
На Грачёвом рынке сновал туда-сюда разный народец. Недалече от глашатного круга перед небольшой компанией посадских держал речь бойкий малый с перёнковыми щеками, ряженый в лёгкий синий зипун.
— Слух верный идёт, истину говорю. Подлецам Калгановым совсем невтерпёж стало на Трон закарабкаться. Вынашивают мерзкие планы, как скорее Царя потравить! Торопятся Государя на тот свет спровадить.
Посадские хмурили чёла — опасные и мерзкие речи... Две бабы рты ладонями прикрыли и покачали головами.
— Ужо мне... ворьё это! — погрозился один из ремесленников.
— Калгановы — ворьё, сомнениев нет, — заговорил посадский с длинными кудрями, рвущимися на Божий свет из-под шапки-барловки. — Токмо не свистишь ли ты, синий зипун? Нешто стравить прям задумали?
— А ты что ж, мил человечек, известиев последних али не ведаешь? Государя намедни удар хватил, слышал?
— Слышал: через новгородские пакости, — молвил кучерявый.
— А я слышал: у тебя на жопе чире́й вскочил, пакости! — вяжихвост многозначительно воздел палец ввысь. — Подбираются воры-лиходеи к животу царскому! Плеснули зелия в блюдо — истина! Попервой, небось, сдюжил царский живот отраву, токмо сдюжит ли другой раз?
— Вот я им насыплю в глотки... дерьма лошадиного! — взволновался ещё один ремесленник.
— Пора бы их... на рогатины насадить. Задушили податями!
— Самое место им! Верно трындишь, Колывашка.
— Колья им в глотки!
— Замордовали!
— Замучали!
— Издеваются над христианами.
— Допрыгаются. Отрыгнётся им, блохам гадким.
— Тише, православные. Ярыги идут.
Толпа рассеялась в несколько мгновений. Вяжихвост потоптался на месте, обменялся со встречными ярыжками взорами... по-товарищески подмигнул государевым людям, а потом двинулся дальше — сеять в уши посадской черни опасных слушков...
Вскоре на другом конце Грачёва рынка раздался голос:
— Православные! Ходи до меня! Слушайте чего любопытного скажу вам! Подходи, не тушуйся. Федька Калганов, мздоимец, слыхали?
Кто не слыхал — тот услышал.
Яков Данилович заложил в схрон своё письмо. Оглянулся — никого... “Что же, читайте, братушки...“ Потом он вернулся к хозяйству, сыскал на кухне стольника Новожилова и завёл его к себе в горницу.
— Алёшка, Поклонский мне сказывал: покуда я болел, ты чего-то с бумагами намудрил.
— Яков Данилович, его правда. Я Христом Богом...
— Оставь, — перебил стольника Лихой. — Идём к столу, растолкую дотошнее, как цифири вносить надобно...
Еремею Калганову к полудню доставили послание от союзника. Он сел за стол читать цидулку. Торговый приказ находился совсем недалече от Детинца. Резвой походкой ежели — до ста не успеешь досчитать, а уже на двор царского Дворца забежишь. Дочитав письмо, Еремей Иванович вовсе не стал спешить в Детинец. Он велел гайдуку собирать двуколку и ехать в сторону городского посада — к Сретенке. Именно там размещался Сыскной приказ. Еремей Калганов пеше прогулялся к каменной стене Чудского монастыря. Вскоре гайдук приволок к дьяку Торгового приказа маленького забитого мущинку пожилого возраста — подьячий Булькин из Сыскного ведомства — свой человечек в хозяйстве князей Милосельских.
— Еремей Иванович, — заскулил Булькин, — дорогой! Аккуратней бы звал на свиданию. В самый приказ заявился гайдук твой и потащил мою личность силком прочь из государева помещения.
— Прости меня, Дормидонт Степанович. Дело имеется неотложное. Ответь мне, любезный подьячий, вот на какой вопрос... Не припоминаешь ли ты за последние дни каких-либо подозрительных происшествий?
— Так по Стольному Граду завсегда разные безобразия происходят, Еремей Иванович, благодетель мой. Говори дотошней: про какие именно происшествия пытаешь меня?
— Нет, Дормидонт Степанович. Не про столичные события задаю я вопрос. У вас в Сыскном приказе намедни происходило что... странное?
— Гм, в приказе? Гм-м. Не припомню такого.
— Значит... не было ничего? Что ж, спаси тебя Бог и на том.
Булькин смекнул — останется без гостинца. Старая мараку́ша начал резвее крутить мозгой...