— Погоди, Еремей Иванович, благодетель! Имело место странное происшествие, припомнил я. Как раз намедни и случилося, страннее и не выдумаешь истории.
— Говори, Дормидонт Степанович.
— При весьма странных обстоятельствах... бежала с нашего острога троица окаянных разбойничков с атаманом татарином во главе. Только бежали: как на другой день обнаружили их убиенными на тракте... возле речки Седуни.
— Любопытно, — покачал головой младший Калганов.
— Любопытно другое, Еремей Иванович, драгоценный мой! Рядом с ними валялся трупом и ярыга наш — Ефимка Амосов. Могет статься, что преследовал он беглецов в одиночестве, да и сгинул от их руки.
— Погоди, Дормидонт Степанович. А кто тогда самих разбойников порешил?
— Я ить сказывал уж: странное приключение, — вплеснул ручонками старичок-ехидна.
— Прими награду, милый подьячий, — Калганов протянул человеку небольшой мешочек, набитый серебром, — и ступай себе с Богом.
Булькин схватил калиту и стал мелко кланяться.
— Храни тебя Бог, Еремей Иванович, и всю благородную фамилию вашу, достопочтенные Калгановы!
Нельзя думать, что подьячий Булькин — дрянь человечек. Зачем? Он ведь искренне полагался, что трудится на благо Отечества. Беззаботные дни князей Милосельских покатились к закату. На Российский Престол восходят братья Калгановы — грядущие властелины. Трудиться за-ради государей — всё одно, что трудиться для Господа Бога. Два господина есть у русского человека: один — в эмпиреях, другой — на землице. Нельзя гневить Бога. Нельзя злобесные мыслишки пускать о подьячем Булькине. На таких людишках вся земля всероссийская держится. Солнце всходит и восходит, рука руку где-то моет, кто-то где-то там... чего-то, а другой — в своих заботах. Кто-то там кого-то бьёт, кто-то где-то слёзы льёт...
У околицы плакалась на объёмной груди родной тётки Степаниды несчастная барская полюбовница.
— Беда, тётушка. Закрутила я историю с самим молодым бояриным, потеряла голову твоя Лушенька.
— Не такая уж и занимательная сказка, девонька — дело известное. Через что горюешь слезами?
— Пристал он... как репей. Не сама я ему на выю садилася. Охмурил заботою, гостинцы дарил, в ножки падался, как пчёлка крутился передо мною. Не сдержалося сердце. Собою он распрекрасный молодец, хоть и не ровня мне. Русоволосый да голубоглазый.
— Дальше чегось, ну.
— Потеряла я с ним головушку в самый конец, тётушка. Втрескалась по уши в нашего молодого боярина.
— Опять то же веретено крутишь! Да говори ты дело, Лукерья!
— Ныне — печаль, тётка Степанида. Наигрался со мной боярин, да и позабыл разлюбезную. А сичас я тяжёлая от него хожу... У ведуньи была. Тяжесть признала колдунья. Молвила, де: срок ещё махонький.
— Вот чего, миленькая. Реветь будет. Нарыдалася, в омут кидалася, сказывали мне мужики, дура ты эдакая. А теперя — тропку станем искать из горести. В поле идём, там покалякаем далее.
Степанида схватила за рукав племянницу. Они вышли на луг и сели на холмик, в окружении белых и жёлтых одуванчиков.
— Разговор егда держала последний с ним?
— Не припомню ужо...
— Отлуп он тебе окончательный дал, так?
— Не давал он отлупу мне.
— Дура окаянная, — взорвалась тётка Степанида. — Сама себе сказок насочиняла? А разлюбезный твой... и не думал тебя бросать?
— Нынешний Царь... шибко хворает. Знаешь то?
Печальная весточка, но не чёрного разума заботы.
— И к чему ты сказала... таковское?
— Молодой боярин на Трон сбирается заходить, тётка Степанида! Он сам мне то сказывал... по секрету великому.
— Осподи святы! — ошалела тётка.
— Наигрался со мной, Никита Васильевич, да и развязал узелок наш. К чему Царю полюбовница простолюдинка?
— Ты погоди, Лушенька. Погоди… — погрозила пальцем Степанида. — По речам сужу, что страсти у вас были горячие, так? Раз набедокурил с тобою боярин, то пущай и вывозит положение с любушкой.
— Чего он там вывезет?
— Милосельские наши — богатейшие помещики. А коли ворон твой Государем станет — совсем озолотятся они.
Лукерья подняла мокрые глаза к небесам. Над полем парил чёрный вран. Крестьянка затосковала сердцем. Каркун — чёрный телом, и боярин Никита — завсегда в чёрном кафтане ходит...
— Коли сердцем к тебе не остыл Никита Васильевич, пущай вывезет тебя куда далее из первопрестольного. И живи себе вольною бабочкой на кормлении самодержца. Расти дитё благородное и жди редкие свидания с милым вороном.
— Да уж, — скривилась Лукерья.
— Не ухмыляйся-ка. Сотворила подобную жизню — выворачивайся, милая вертопрашка. А как иначе? Сызнова в омут кидаться? Себя и дитё невинное погубить?
— Не знаю, тётенька, запуталась я...
— Пушковы бояре, сродственники Никиты супружницы, извести тебя смогут, как прознают, что ты тяжёлая от него. Или потом вельможи какие другие справят злодейство тебе... и дитю вашему.
— Какие ищо вельможи? Кто такие они?
— Которые подле Царя завсегда ошиваются. А вдруг — парень у вас народится. Выходит — наследник Престолу?
— От холопки — не наследник. Байстрюк это называется. А похлеще — выблядок. Не по закону Божескому рождённый...
— Э, не скажи. Попервой — выблядок. А потом — наследник.