— Чего ж это вы, достопочтенные братья, — зашептал кравчий, — к отцеубийству меня толкаете?
Еремей Калганов ничего не ответил. Он склонил голову ещё ниже и вхолостую дёрнул кадыком. В его пересохшей глотке, как в заброшенном колодезе, влага давно закончилась. Самодержец царёвой кухни беглым движением засунул цидулку в карман кафтана-охабня.
— Уходи, Еремей Иванович!
— Не сделаешь? — просипел гость и поднял на кравчего очи, полные пресветлой надежды, веры в заветное чудо, вселенской любви.
— Братьям передай: всё будет слава Богу.
— Как это понимать?
— Как должное. Иди, Еремей Иванович.
— Бумажку отдай, Яков Данилович.
— Держи, — кравчий протянул визитёру цидулку. — Не забудь сжечь её, окаянную.
— Так братьям... чего передать?
— Сделаю. Говорю же тебе: всё станется слава Господу.
Еремей Калганов вышел из горенки с горечью в сердце; с надеждой, которой перепачкали осенней грязью миловидное личико, с поруганной верой. С любовью в душе, изнасилованной пьяными тарты́гами...
Лихой остановил на дворе стремянного сотника. Стрелец с чёрной, как смоль бородой, вытянул спину перед царёвым кравчим.
— Здравствуй, друг. Как тебя величать?
— Тимофей Жохов. Земляки мы с тобой, боярин Лихой. Я родом — с воложанского краю, местечко — Юрьевец.
Раскатистый бархатистый голос! Тот самый друже, который пришёл на выручку во время первого разговора со стремянными сотниками. “Покойник Силантьев — недруг-колючка...“ — напомнил боярину некто услужливый, окопавшийся навечно в его разуме.
— Рад тебя видеть, земляк. Только... что ж это вы, солдатушки, столь скверно службу несёте в Детинце?
— Объяснись, Яков Данилович, — насупился сотник.
— Подле царёвой кухни шныряют какие-то подозрительные рожи. Возьми, друже Тимофей, пару солдат да прочешите зело внимательно все подходы, что к кухне ведут. Подсказка тебе: в золочёных одеяниях — это стольники и чашники, при алых кушаках они. Ныне — жара, большинство стольников в белых рубахах ходит. В охряных одеждах: кухари, бабоньки хозяйственные. Ты сам сразумей, чай, не глупец. Кто в Детинце при деле ходит, а кто — гость подозрительный, без дела слоняющийся.
— Разберусь, Яков Данилович, — сверкнул маленькими глазищами удалой сотник.
— Приметишь какую крысу — гони в шею такого злодея! Государева пища у нас сотворяется. Нам крысы без надобности.
— Робяты! — заголосил стремянной сотник, засеменив ногами. — Со мной двое идут, живо!
На дворе царского Детинца хозяйничали стрельцы. Двое солдат сбросили с Красного крыльца мужика в холщовой рубахе, отчаянно визжа тот скатился с лестницы вниз. Солдатами командовал стремянной сотник с бородой, чёрной, как день Страшного Суда.
— Колоти его, робяты! Места на ём живого не оставляйте!
Пара солдат принялась охаживать мужичишку красными сапогами по рёбрам, по телесам, по печёнкам, по голове.
— Ох! Пожалейте, солдатушки! Ай! Не по своей воле я. Уй! Не убива... ой, ай! Не по своей волюшке я! Ой-ой!
— Стойте! — рявкнул сотник.
Солдаты оставили в покое мужика. Тот уселся на землю, стал руками размазывать по роже кровь и стонать.
— Не по своей волюшке, с-сука? — насел на соглядатая стремянной сотник. — А кто тебе наказ дал крысиным носом вынюхивать подле кухни государевой, ась? Отвечай, блядский дядя!
— Князя Милосельского я холоп, — заскулил нюхач, — мы евойной волей живём.
— Я тебе дам князя, курва дырявая! Другой раз словим — на смерть забьём. Услышал меня, кобылья лепёшка? Передай тому, кто тебя послал, что всех вас, крыс, истребим, ежели снова станете около царёвой кухни околачиваться.
— Передам, — зарыдал мужик.
— Дайте ему добавки, робяты, опосля вышвырните его на Красивую площадь. И чтобы красиво летел по Красивой площади!
Дворцовая челядь столпилась кучкой и с мрачными физиономиями наблюдала за жестоким игрищем. Чуть в стороне покатывались со смеху другие стремянные стрельцы. Стража в червлёных кафтанах на вершине Красного крыльца тоже тянула лица в хитрющих улыбках. Скучнейшее из существующих времяпрепровождений, несение караула, обернулось им, хоть и ненадолго, а всё ж представлением. Товарищи поколотили в кровь какого-то червяка. Потеха!
Пока стрелецкие сапоги гуляли по телесам холопа, его Властитель держал разговор в коридоре Дворца с постельничим Поклонским.
— Скажи, Игорь Андреевич. С чего это Куркин указ дал об усиленной охране Детинца? Может статься... на то имелись солидные основания?
— Про то его сам пытай, Василий Юрьевич! Я спрашивал Куркина... так ничего и не сразумел в ответе нашего Глеба достопочтенного.
— А Лихого Якова... почто не пускаете к Государю? — понизил голос глава Сыскного приказа. — Велел кто?
— Кравчего? Как не пускаем, с чего бы? Я сам завсегда ему в помощь при трапезе Царя. Яков Данилович и Новожилова стольника натаскивает ныне в подмогу нам, зело расторопный молодец. Я уже давно до личности Алёшки пригляделся: молодец, башковитый, сноровистый. С него будет толк, у меня нюх на стольников, Василий Юрьевич...
— Э-э-э, — махнул рукой князь, — да ты правды говорить не желаешь, Игорь Андреевич. Городишь тут...