Одна рука, другая, третья... Переглядыванья, косые взоры, вжатые в головы уши, щёки перёнковые. Четвёртая рука. Кто-то из бояр возжелал было возразить сотнику, поспорить с ним. Сказать ему истину. Так нельзя государевы дела вершить. Не по старине. Не по чести. И не по совести. Но так и не решился. Лихой Иаков Данилович. Звучит. Внушает.
— Живее, ну! Все тянем! — наседал вожак стремянных стрельцов. — Солдаты, сабли им покажите.
Показали. Пятая, шестая рука... Боярский Совет в полном составе отдал руки и животы новому Государю.
— Добро, бояре любезные! — изгалялся Никифор Колодин. — Ежели настаиваете — выполню вашу просьбу сердечную.
Сотники и пятидесятники хохотали... Вожак вернулся к балюстраде, чтобы сообщить народу радостное известие.
— Православные! Божий свет пролился на нас! Боярский Совет, не долго сумняшися согласие дал, выказал нам почтеньице. Государем Всея Руси единодушно избираем Лихого Якова Даниловича. Царь наш, надёжа, взойди к нам, осчастливь детинушек речью!
Детушки ждали, а Царя всё не было...
— Ну, где Государь то? — разозлился Колодин.
— Разведаю.
Сотник Рубцов покатился по лестнице Красного крыльца в поисках долгожданного Государя. Колодин подозвал к себе пятидесятника и дал ему наказ вести сюда Святейшего Митрополита.
— Рази он тут? — удивился пятидесятник.
— Недалече от ворот стоит его колымага. Поспешай.
Служилый и поспешил.
Яков Данилович Лихой долго переоблачался в иную одёжу. Кравчий скинул видавший другое житие красный кафтан-охабень, шапку-тафью. Государь Лихой надел новый кафтанец: малиновый, расшитый золотыми позументами. Водрузил на голову новую шапку: соболиную, богатую.
— Ох и настрадаюсь я в ней, — дергал соболя за края новый кесарь.
— Поспешай, Яков Данилович. Скоро Никифор тебя Царём кричать будет. Торопись, отец родный!
— Успеется, друг Тимофей. Теперь спешить ни к чему. Подождут...
Стрелецкие солдаты и сотник Жохов повели Царя в сопровождении к Красному крыльцу. По дороге Яков Данилович задержался. Он изволил замереть идолом у повозки-рыдвана. Неподалёку от него лежал на земле убиенный опричный старшина Семён Авдеевич Коптилин. Государь долго смотрел на безмятежное лицо друга юности. Сенька упокоился навсегда. Глаза более не мычали, закрылись. Дурак, упреждал его...
— Яков Данилович, погоревал малость — будет. Ходи царствовать, — призвал кесаря сотник Тимофей Жохов.
Перекреститься или нет? Пожалуй, не буду. Семён выбрал свой путь. Туда ему и дорога. Обойдётся он и без моего поминания. “Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно...”
Царь и не стал напрасничать. Mox, mox, mox*!
*(лат.) — скоро
К балюстраде подошёл Государь. Он воздел ввысь десницу. Холопы стихли.
— Здравствуйте, люди посадские! Здравствуйте, люди служилые! Много несправедливостей вы претерпели, про всё знаю я, про все обиды ведаю ваши. А Бог — он милостив. Бог всё видит! Свершилось возмездие ныне, народ православный! Правда случилась сегодня! Даю слово вам, детинушки родные, что царствовать буду по совести. Всеми законными преимуществами стану жаловать, чрезмерными податями мордовать не позволю посадский люд! И на подьячих бессовестных управу найду и на прочих преступников. Живите, плодитесь и размножайтесь!
Царь перевёл дух, набирая в глотку поболе воздуха. Держать речь перед толпой холопов с Красного крыльца Детинца — это вам не похлёбку ушиную пробовать перед подачей к столу. А-а-а-лелуйя.
— Во благо Отечеству стану царствовать. Хвалу Богу воздаю, хвалу народу православному крикнуть желаю! Крикнем вместе, кровинушки!
Яков Данилович — нашенский Государь!
Окрестности огласились одобрительным рёвом. Вверх-вниз шапки полетели. Ра-а-а-а-а-а! Славный вышел денёк. Убили много плохих бояр, избрали на царствие хорошего Государя. Наелись дармовыми хлебами, насытились зрелищами. Нет, это ведь в самом деле — прекрасный день! Прекрасный солнечный день! Чудесная жара, тошнотворно-сладковатый запах разлагающихся трупов. Благодать, ядрёна мать.
— Где Митрополит? — озаботился Никифор Колодин.
— Идёт, — ответил сотник Рубцов.
Пока ждали владыку, бояре Пушков и Волынов успели между собой перемолвиться по поводу текущих событий.
— Ловко стрельцы разыграли тут представление. А Яков Лихой, как попить дать, давно с ними сию песню разучивал. Вот тебе и воложанский карась.
— Красиво исполнили, верно сказал, — покачал головой Волынов. — Чисто гусляры на свадебке разыграли мелодию.
— Вот это приключение, Гаврила Ильич! Государем вельможа стал, который ни разу не сидел с нами в Боярском Совете, ни одного вопроса государева не решал в жизни.
— Может сей factum… достоинством его будет?
— Шуткуешь?
— Предполагаю.
— А может быть ты и правый, Гаврила Ильич, — вздохнул Пушков. — Его взор не зашоренный.
— Управился со жратвой — управится и с Отечеством. Лиха начала беда у Лихого Даниловича.