Гордый кудесник с благородной осанкой. Взор строгий и чистый. Он весь, как живое напоминание пользы от воздержания. Столп мироздания. Омега да альфа. Такие демиурги народности по пескам водят годами. Это они изобрели порох. Стратегии строят. Мето́ды метят. Они — воеводы, а ты — мясцо пушкарское. Тарарах! Зажужжало пищальное ядро. Ещё огня добавить! Фитили разжечь! Разожгли. Тлеющая пеньковая верёвка носы тревожит. Заряжай! Пороховой заряд в ствол сыпется, как зерно в амбар. Фитиль крепи! Прикладывайсь! Левая нога вперёд, колено согнулось, на цель мушкет направился. По́лку крой! Крышечка на полочке: “щ-щ-щёлк”. Пали! Глаза закрылись, башка набекрень, сердце в голенище... Палец на спусковой крючок. Тарарах! Едкий запашок, глаза слезятся, нос чешется, как будто сонмище ядовитых блох заползло в ноздрю. А-а-пхи!
Этот бой выиграл... боярин Сидякин? Разум искусный, колдование...
Влип, Яков Данилович. Добоярился. Опять тебе неваляшкой в чужих руках плясать. Иди ты уже в стрелецкие тысяцкие, ей Богу! Александер ты Македонский. Горе-царедворец, вечный странник до почестей.
— Здравствуй, Яков Данилович.
— Не помер ты, значит, Михайла Борисович?
— Живой.
Голос у тестя незнакомый, как со дна бочки долдонил он. И смотрел как-то странно. Будто многое знал. И запах от него какой-то... оливковый.
— Изменился же ты. Чисто кудесник стал.
— И ты изменился, Яков Данилович. Орёл истинный.
— А может быть и не изменился ты, Михаил Борисович. А я тебя знал плохо до сего мгновения. Вот чего.
— И знал меня плохо и изменился я. Но ты — сильнее обернулся.
— Не-ет! Ты сильнее сменился, Сидякин. Всё же так.
— Ты сильнее поменялся, зять драгоценный. Я в тебе не ошибся.
— Ты... будто золой белой измазался. Лекарственник…
— Оперился... птенец Яшенька. Нутром — всё же ты сильнее моего изменился, Яков Данилович. Был карась — да стал щука.
— Ты сильнее сменился, Сидякин!
— Нет же, вовсе не так. Ты сильнее сменился, боярин Лихой.
— Надоел ты мне, призрак белесый. Не перечь мне, слышишь!
Месяц его не видел, а уже почти ненавидел. Заговорщик, сам себя заговоривший. Плут старый. Порода литвинская, гадкая. От ума одно горе с ним. Лукавый сродственничек, разом сравнявшийся гонорами. Белесая шельма. Неужели он закрутил всё веретено сговоров, берендей хитрый. Ох и сука подлая ты, Сидякин. Поиграться мной вздумал, поигрун, паучок белесый, чародей брыдливый. Ведьмаку — пожар спасительный! Было уж так и будет ещё! Слово кесаря!
Подьячий и стрелец с факелами в руках с любопытством слушали сердечную встречу сродственников. Настолько близки они оказались, что заместо тёплых объятий и поцелуев, сразу собачиться принялись. Гойда! В проём двери постоянно совал голову сотник Тимофей Жохов, стремясь угадать заранее волю Государя, прислушиваясь к беседе. Точить топор по этому сидельцу или сопровождать с великим почётом до воли. По такому разговору пока выходило первое. Хотя… быть может дурачатся эти бояре шибко грамотные. Мы, народ служилый, простой. Рубить голову — так уж рубить! Защищать — так защищать! Смолкли чего-то сродственнички...
Арестант нарушил молчание:
— Калгановы... всё?
— Конец.
— Милосельские?
— Карачун пришёл княжикам, проклятым цареубийцам, — глумился Яков Данилович.
— Митрополит как?
— Святейший нас с тобой ещё переживёт, Михайла Борисович.
— Благословил тебя?
— Странный ты какой-то, тесть любезный. Сидел в темнице все дни, а не слепец вовсе. Самый зрячий из всех живых.
— Вези меня в родные пенаты, зять. Там и поговорим.
Свежий воздух покромсал голову после месячного затворничества в опричном остроге. Жёлтое солнце, блинок свежеиспечённый, ласковое светило. Купа-аюсь в тебе, барахтаюсь! Свет земной, наслаждение! Запах цветущих лип, ароматы, ароматы! Aroma, aromatherapy!
Очутившись в родных владениях, исхудавший и побелевший, как метель-дерунья, Михаил Сидякин только воды напился. Есть нельзя. Тесть и зять уселись беседовать один на один в горнице. Царь сидел на резном стуле, разглядывал привидение, которое держало в ладонях золочёный кубок, наполненный тёплой водой. Сидякин маленькими глотками хлебал вкусную ключевую влагу, нагретую в сенцах жаркими днями, стрелял по тестю спокойными и умными глазами, что-то высчитывал про себя.
— От пуза уже напился, рассказывай, не томи.
Idea вдарила в голову Сидякину, как только бывший Царь захворал. Вклинить между Калгановыми и Милосельскими зятя Якова. Дочь Марфа подсобила проникнуть через колдовство в нужные головы, наведьмачила требуемых событий.
— Значит: наши заресты — твоих рук дело, Михайла Борисович? Сам то... не забоялся в лапы кромешников угодить, ась?
— Я им был нужен живой и здоровый. Как дело к концу пошло — тут следовало обьегорить опричников. Никита горячий был нравом боярчик. Мог с плеча рубануть и прижучить. Я сделал таковское: с собой ремедиум имелся, вкусил его, порошка кисло-пряного, похолодел телом; навроде, как в сон погружаешься.
— И не сыскали порошок?
— У меня не сыщут.
— Где припрятал?
— Где полагается.
— Как час угадал нужный, когда порошок глотать следовало?