— Угадаешь. Все кромешники, как полоумные стали носиться. Понял тогда: пришло время.
— Да ты же взаперти сидел. Как увидел, что они носиться стали?
— Если не унывать, а с толком сидеть в темнице — единым разумом с пространством сливаешься. Понял меня? Не смотреть, но зреть!
— Зачем это всё... закрутил?
— А ты разве не догадываешься?
— Отвечай Государю.
— Надоело аптекарскими заботами управлять. А тут... такой случай: хворый Царь, не имеющий наследника; честолюбец-зять, полный самых смелых анбиций; дочь-ворожея. Ergo — пришла пора действовать.
— Хитрец ты, Михайла Борисович. Если бы я проиграл — мне край, а ты — сухой из воды вылазишь.
— Зато какова цена твоей победы, Яков Данилович!
— И чего ты теперь желаешь? Трон пополам разделить?
— Сиди себе, ради Бога. Я — за Троном серой тенью встану. Дел у нас — великое множество, Яков Данилович. Потащим Русь из тьмы веков.
— Ох и ехидна ты, тестюшка дорогой. Все шишки в меня полетят, как на посягнувшего до старины. А ты навроде — опять не при делах.
— Тернистым будет наш путь, Яков Данилович.
— Ступай-ка ты... к ебенячей бабушке, Михаил Борисович. Я ни с кем не стану власть делить. Понял меня? Не для того я на Калинов мост ходил! Голову зверю рубил! Жену в священном огне спалил! Скала я ноне! Утёс каменный, глыба. Давай, спробуй сдвинуть меня.
— Что ты сказал? Кого спалил? — опешил седовласый тесть.
— Дочь твою — ведьму. Сама меня попросила. Заведьмачилась она в край, шибко душой и телом страдала. Погубил ты её, Михайла.
— Подлец, выползень воложанский... Как ты посмел... матерь детей своих.
— Страдала. Изнывала телесами. Пришлось её душу святым костром лечить. Вылечил, не сомневайся.
— Сволочь…
— Рот прикрой. С Государем говоришь.
— Вскормил змея...
— Крест поцелуешь — оставлю живым тогда. В монастыре свои дни кончишь, злыдень. Не присягнёшь мне — шею срублю.
— Окстись, Яков Данилович! Ты не справишься без меня.
— На кой хрен ты мне сдался, боярин Сидякин. Горе-заговорщик ты. Сплёл паутину, в тёмном углу схоронился, выполз на свет... да тут же сам в свои нити и угодил.
— Яков, послушай меня…
— Не виляй, пёс. Тяни крест из-под рубахи, целуй, присягай!
Исхудал и ослаб в темнице. За дверями — толпа стрельцов. Холопы не выручат, забоятся кусаться со служилыми. Хана тебе, Сидякин. Не жить тебе, старец. Осталось твою волю сломить, черть верёвошный. Уже вижу твои мощи под деревом. Вижу, как душа твоя в геене огненной корчится. Литвин сучий. Я же заставлю тебя присягнуть мне, исполину.
— Крест целуй.
— Не стану, — замотал головой седовласый упрямец. — Не для того я эту историю закрутил.
— Тогда я тебе петлю на шее скручу. Живо целуй крест!
— Не будет тебе крестного целования, Ирод!
— Стрельцы! — заорал Государь, жахнув кулаком по столу.
Тут они, солдатушки. Вбежали в горенку.
— Хватайте еретика. Обратно на Опричный двор едем!
Три дня боярин Сидякин без воды и хлеба сидел на цепи, как псина. Был худой, а стал совсем тощий, как вымоченное лубяное волокно липы. Тонкие палочки его рук заковали в железные обручи. Цепь неподъёмная. Ещё с два месяца назад тому цветущий боярин был. А ныне стал хуже, чем самый последний мерзавец. Букашка беленькая, бусинка крохотная...
На четвертый день в темницу вошёл Государь с чаркой воды в руке.
— Крест поцелуешь мне — дам воды испить.
— Не-е-е, — просипел арестант, вращая округлыми зенками, — чего уж тепе-е-рь. Та-ак отойду.
— Не желаешь меня Царём признавать?
— Сам винова-а-т.
— Пей, сука!
— Не Государь ты мне, Яшка. Йа-а-шка...
Деревянный ковш упёрся в острый нос заключённого. Боярин повёл головой, как упёртый котяра, и отвернулся в сторону. Лёгкий удар под дых строптивцу, рот раскрылся, и тёплая влага помимо воли сама потекла в нутро, орошая глотку, живот, прочие внутренности. Бочкой отдаёт вода, а всё одно — приятность. Сыро в темнице, блохи кусают, твари кусачие. В этот день государев преступник боярин Сидякин выжил. Такие дела.
Потом скучнейшее из всех в мире времяпрепровождений — унылое венчание на царство. Клейким елеем мазали, церковные хоры голосили, и духотища стояла страшнейшая, ох... Священнослужители и вельможи. Митрополит пилил гнусявым гласом, как постылая супружница: “Божией милостью...самодержец володимирский, царь астраганский, псковский и тверской, новгородский (незадача!), белозерской, полоцкой... верховный повелитель...” Какая скукота. Боженька мой, какая скукотища...
Три пары сапог, шитых золотом и жемчугами; три шапки соболиные, наряды царские, перстни... и вся Русь — от Смоленска и до башкирских земель. Гойда. Всё ваше — моё. Сонмище холопов-бояр, прославляющих и трепещущих с Властелина. Власть и почёт, воля царская... Два мнения имеются в государстве: одно — Царя-кесаря; другое — враньё-околесица. Исполин-великанище и кривоногие карлы. Эй вы там, околоножники.
Жить по чести надо. Плохого не думать. Много не жрать. Плодитесь и размножайтесь. Соберите-ка мне поместное войско. Живо, холопы. Кто на правёж захотел? Кто самый угодный — тому удел. Живи с подчинённых кормлением. Стриги со своих овец отеческим благословлением.