Дверь отворилась, к дубовому столу подошёл выше среднего роста подьячий в золотистом кафтане, с живыми и пронзительными глазами светло-небесного цвета чуть навыкате.
— Какие вести, Феофан?
— Наш человечек в Сыскном приказе донёс твёрдо: наказ о разносе поганых слухов про братьев Калгановых давал лично Василий Юрьевич.
Голос у подьячего был примечательный: спокойный, бархатистый, внушающий доверие. Ему бы по духовной части служить... иподьяконом. Воистину бы так.
— Vivere — militare est, — произнёс глава Посольского приказа.
— Sancta veritas, domine, — молвил подьячий.
— Спаси тебя Бог, Феофан Савелич. Ходи.
Подьячий склонил голову в почтительном поклоне, с приложением десницы к сердцу, и вышел из палаты начальника.
Карие глаза среднего Калганова исказились ненавистью.
— Милосельские...
Матвей Иванович поднялся с золочёного резного стула и прошёл немного вперёд. Потом он вытянул из ножен ятаган и снова принялся выписывать в воздухе всевозможные кунштюки и зигзаги. Внезапно глава Посольского приказа издал гортанный звук, возможно, именно так кричали турецкие янычары при атаках, и вдруг... дерзко вонзил остриё кинжала в поверхность дубового стола. На!
Кому туркой кричать, а кому боярина выручать…
В тесной каморе подклёта боярыня Марфа Михайловна сидела за табуретом у небольшого стола. Стены каморы были увешаны пучками всевозможной травы. С потолка на тоненькой нитке свесился довольно крупный паук. На столе стояла лохань с водой, а вокруг неё — пять зажжённых свечей. Камора озарялась всполохами развесёлых зелёных огонёчков. Марфа Лихая с прикрытыми очами шептала заклинания…
Но вот — боярыня смолкла и открыла глаза. Вода в лохани начала пузыриться-буруниться, будто закипала от нагревания... Валы едва не выплёскивались за края посудины.
Мгновение — водичка совсем успокоилась... На зеркальной глади появились изображения: мелькнула смарагдовая митра с диамантовым крестом, чёрная шапка-тафья, шапка-мурмолка с соболиным околышем и синей тульёй. Чуть погодя обозначился чёрный кафтан с золотистыми и малиновыми позументами...
— Веселее огонёчки, веселее. Суть узрить мне надо, суть...
Вода снова принялась тихонечко пузырится.
— Нет сейчас делов важнее. В путь, ребята, в добрый путь.
Смарагдовые огоньки заплясали по каморе живее и ярче. Серьги в ушах боярыни Лихой, её перстень на указательном пальце, также лихо заискрились зелёными всполохами. Марфа Лихая будто из воздуха достала смарагдовое ожерелье и принялась живо перебирать пальцами светящиеся камушки...
Лет сорок тому назад, в мужском монастыре, что стоит неподалёку от Пскова, тронулся разумом зрелый чернец по имени Леонидий. В один расчудесный день, он стал нести ересь, что, дескать, рядышком то время прекрасное, когда все грешные человеки исцелятся от страстей земных и станут по небесам парить, словно птицы. Игумен насторожился: то ли монах ближе к Господу сделался, то ли горо́дит опасную ересь... Спустя седмицу, чернец забрался на колокольню... и ухнул вниз камнем.
Не дождался он тех времён... поспешил. Либо не услышал инок глас народный: “Без дела жить — только небо коптить”. Зело непростое дело то: без крылов к небесам прогуляться да обратно к землице невредимым вернуться. Уметь надобно...
А какая всё-таки невероятная услада — воспарить над землёй аки птица и парить... лететь по невесомому воздуху. Сверху земная твердь совсем иная нежели грешными ногами её топтать. Шелковистые локоны рыжеватого цвета вьются, как знамёна супружеской рати. Очи слезятся от встречного ветра, но можно словить и попутный... Ого-го! Восторги какие! Страсти волшебные! Нега прелестная, восхитительная. Будто муж разлюбезный обжёг васильковыми глазищами и пустил внутрь вострые молнии, от которых горячее тело корчится в судорогах. Сладострастие... полёт мечтательный! Внизу вьются тракты змеюками, синеют озёра и реки, жёлтые нивы расположились квадратусами. А что это махонькое такое попалось... крошечное плетётся. Ого-го, ха-ха! Это же человечек-букашечка! А руками то можно направление поменять! Ниже и ниже… о-о-х… едва не задела верхушку дуба. Теперь выше и выше! Ещё выше! Что за соседушка парит рядышком? Это же ястреб? Или коршун? Глазюки рудожёлтые с чёрными точками.
— Эй, пташечка! Какого племени будешь?
Ястреб спикировал вниз, подальше от огневолосой колдуньи. Чуть выше искрилась звезда диамантовым свечением. Небесное светило со вниманием следило за полётом зеленоглазой озорницы и, казалось, что оно немного посмеивается над её восторгами. Наверное, небесное тело и не такое видало тут… Началось лёгкое головокружение. Припомнились слова бабки-покойницы: “...тёмною силою не злоупотребляй… слышишь меня, красивая?” Так сей полёт не для потехи затеян, бабуленька милая, а за-ради мужа любимого, кречета ненаглядного. И отец ещё, сын твой.
— Эх, надо будет нагой потом полетать! На Ивана Купалу, ха-ха!