— По закону: ты от блюда на шаг не должон отходить с кухни! А ты, Яков Данилович, носа не казал из своей палаты, когда уху сварганили и понесли её в трапезную!
Кравчий сжал губы и скосил взор на каменную стену.
— Ну, чего очи потупил? Молчишь? А я знаю, чего молчишь. Потому как закон разумеешь. Для розыска нет разницы: недогляд был с ушиной похлёбкой, али злой умысел твой.
В темнице воцарилась зловещее молчание. А ещё помнится, Яков Данилович желал подсрачника отвесить собеседнику давеча...
— Твоя правда, Василий Юрьевич, — с вызовом произнёс Лихой. — Казни царёва кравчего. Признаю вину — недоглядел.
Глава Сыскного приказа довольно крякнул и рассыпал по темнице краткий хохоток.
— Душа моя, кравчий! Ладно, будет в петлю лезть. Готов я закрыть твоё дело, Яков Данилович, с полным тебя оправданием. И даже тестя твово из Опричнины вытащу. Слышал меня? Только не за спасибочки. За услугу одну.
— Какую услугу? Чего хочешь?
— Соучастия в деле.
— Что за дело? Говори, Василий Юрьевич. Слушаю тебя.
Князь Милосельский встал с табурета, отошёл к дверям и раскрыл створку. Внутрь темницы вошли две высокие фигуры: глава Опричнины в чёрном кафтане, при сабле и кинжале в ножнах; владыка Митрополит Всероссийский в чёрном подряснике, с серебряным крестом на груди и с зелёной митрой на голове. Диамантовый крест и маленький образок Спасителя на уборе владыки едва не задевали каменный потолок. В деснице Святейшего находился патриарший посох, сплошь унизанный драгоценными каменьями, с золотым крестом на вершине. Яков Лихой вытаращил глаза и встал с лавки.
Золочёная епитрахиль, святые угодники, матерь Божья. Владыка... Митрополит Всероссийский?
— Вот так гости дорогие, — потерялся кравчий.
Василий Юрьевич плотно прикрыл дверцу темницы.
— Здравствуй, Яков Данилович, — с почтением произнёс владыка.
Никита Васильевич приложил десницу к сердцу и свершил краткий поклон. Кравчий совсем растерялся и ответил главе Опричнины таким же поклоном. Митрополит с важностью уселся на табурет. Отец и сын Милосельские встали по краям от владыки.
— Тебя то, Святейший, какими ветрами... сюда занесло? — подал голос Яков Лихой, косясь на драгоценные камни посоха.
— А про князя Никиту не спрашиваешь? — пошевелил кустистыми седыми бровями Митрополит.
— Рад я встрече с Никитой Васильевичем. Мне бы за тестя с ним потолковать. Как бывшему бойцу Опричного войска... и спасителю его деда… во время новгородского мятежа.
Молодой князь с пониманием покачал головой, а потом обернулся к Митрополиту — владыка моргнул ему ресницами.
— Не серчай, Яков Данилович. Донос имеется на Сидякина. Служба моя в том заключается: розыск по совести провести.
— Про что донос?
— Закон не велит разглашать мне розыска тайну, — князь Никита лукаво улыбнулся. — Бог милостив, кравчий, может статься и обойдётся всё.
— А может статься, что и покатится его голова с плеч долой, так?
— Не покатится, Яков Данилович, — встрял в беседу владыка. — Но не покатится она... ежели ты, боярин, посодействуешь нам... в одном богоугодном предприятии. За себя лучше беспокойся, кравчий. У тебя за попытку к бегству при розыске — смертная казнь на носу сидит. А мы тебя выручить желаем.
— Это с чего, владыка? И про какое богоугодное дело ты молвишь?
— Садись, кравчий Лихой. Разговор долгий. А бояре Милосельские постоят. Им в родных пенатах и ножками постоять не грех.
— Насиделся я тут, владыка, по горло. Веришь иль нет?
— Садись, Яков Данилович. Наерепенился уже давеча на виселицу, будет с тебя. Садись и слушай меня.
Боярин Лихой присел на край лавки и навострил худородные уши.
— Приглашаем тебя союзником стать... в святом начинании. Начну издалёка я... Зависло когтистой лапищей над Отечеством лихо, беда на пороге... Фёдор Иванович Калганов ему прозвание. Царь умрёт — лихо вскарабкается на Престол Всероссийский...
Яков Лихой недоумевал: “Фёдор Калганов, когтистая лапа, лихо на пороге…” Вспомнилась хохма бабки супружницы: “Долго б не молчали — не было б печали. Но сидели тихо — оживилось лихо…”
— Без разума мздоимец Калганов Отечеством управлять станет. Разбазарит казну. Пустит по миру и дворян, и служилых, и чернь. Как ты сам про то думаешь, Яков Данилович?
“Дерунья заметает белесые палаты. Головой кивает... срам из-под заплаты!” — припомнил концовку хохмы Яков Лихой.
— Молчишь, Яков Данилович? Нет у тебя живого участия до делов Отечества? — нахмурился владыка.
— Любопытный у нас разговор… Зарвался Фёдор Иванович — стоит признать. Только быть ему кесарем — дело верное. Знаю, что с Боярским Советом он... золотом сговорился.
— Правду глаголишь, кравчий. А на Троне сидеть ему — худое дело. Достойный человек нужен там. Как сам полагаешь?
— Философский вопрос. А кого ты видишь, владыка, достойным на Троне сидеть?
— Пред тобой он. Никита Васильевич ему имя.
“Ясный денёк. Не сыскуна же Василия Юрьевича ты мне сватаешь, Митрополит всея вседостойный… Куда летишь, лунь седовласый? Что за буруны пузыришь передо моей личностью”? — терзался кравчий.
— Пускай — Никита Васильевич. Только я тут при чём? В Боярском Совете мне не бывать, моей глотки там не услышите.