— Уверен я: неспроста сплетни идут. Разносит их кто-то с умыслом. Борьба за Трон, кажись, разворачивается. Полагаешь, Фёдор, подкупил знать из Собрания и шабаш? Нет, братец. За власть придётся сражаться.
— Гм, Милосельские? — озадачился Фёдор, вынув изо рта золотую монету.
— Разберусь с этим. Прощаюсь, бывайте.
Уже у самого выхода Матвей Иванович снова обернулся к столу.
— Повторю тебе, Фёдор. Уймись с казнокрадством.
Старший Калганов закинул златой червонец в телячий мешок и уставился косым правым глазом куда-то в уголок. Дверца за средним братом закрылась.
Кому золотишко считать, а кому паутину сплетать…
Вечером сего дня на просторном дворе Симеонова монастыря стояла богатая колымага с крытым верхом — собственность Василия Юрьевича Милосельского. Повозка прибыла в резиденцию Святейшего Митрополита в сопровождении десятка рослых и нагловатых княжеских гайдуков. Их лошади стояли привязанными к коновязи неподалёку от колымаги, а сами гайдуки ушли ве́черять в монастырскую трапезную.
В просторной и скромной обставленной келье Митрополита пара серебряных подсвечников-лыхтарей освещали три благородных носа. Первые два: княжеские, мясистые и крючковатые. Другой нос: длинный и бугристый, в окружении кустистых бровей и окладистой бороды с диамантовым бликом.
Стервятники на охоту слетелись...
— Скажите-ка, голуби. Чего про кравчего думаете, каков он из себя человече? Говори первый, Василий Юрьевич.
Милосельский-старший крякнул в презрении.
— Выскочка, кочет худородный. Сам себе ноне петлю на шее стянул, хаба́л, бежать вздумал... Теперь по-нашему закудахчет, — князь сотряс кулаком воздух. — От моих псов не сбежишь, Яков Данилович!
— Что побёг он — зело хорошо, — покачал светло-серым клобуком Митрополит. — Бумагу состряпал дьяк?
— А то ж, — ухмыльнулся глава Сыскного приказа.
Владыка поглядел на главу Опричного войска.
— Скажи и ты, Никита Васильевич.
Глава Опричнины перекатывал в руках шапку-мурмолку с синей тульёй и соболиным околышем.
— А он совсем не простак, как мне видится. За душой острый разум прячет. Когда Царь здоровый был, он подле него крутился, а сам, порой, лукавыми васильковыми очами по знатным стрелял. Будто потешался карась над боярами. Хитрован Яшка кравчий — таково моё мнение.
Святейший воздел указательный палец десницы ввысь — диамант на перстне владыки заискрился серебряными бликами.
Прочь все черти! Прочь! В темень кромешную...
— Верно, Никитушка. Яков Лихой — кочет худой, а взлетел высо́ко. Из грязи в бояре выбиться — тут не токмо фортуна нужна.
Владыка опустил правую руку.
— Умный, как кошка. Родом худой, а гордости и анбиций имеет в достатке. В Посольский приказ желал он попасть, а вы, индюки знатные, отшили худородного. Вот мы его на этот крючок и подцепим.
Митрополит Всероссийский засеменил пальцами десницы вперёд себя, а потом резко сжал их — словно раздавил зудящего гада...
Тёплый день кончился. Проклятые камни темницы снова остыли и принялись упырями сосать тепло из тела Якова Лихого. Раны и ссадины на лице покрылись корочкой, чресла затекли без движения. Боярин принялся наворачивать шаги по помещению: семь разов туда, семь раз обратно, семь шагов вперёд, семь шагов назад... Когда из маленького оконца заструился серебристый поток внутрь темницы, Яков Данилович прекратил слоняться и снова улёгся на лавку, устланную красным кафтаном-охабнем со свёрнутым кушаком у изголовья.
“Куда покатилась ныне моя планида? Дьяк молвил: попытка побега — доказание вины... А в чём вина? Есть ли она?” Яков Данилович тяжко вздохнул: “Есть вина — недоглядел. Забросил обязанности…”
Лязгнул засов. Заключённый посмотрел на дверь.
“Гости? В столь поздний час? Опять...пытать? Или... Свезут куда?”
Внутрь помещения вошёл высокий дородный боярин в багряном кафтане-фе́рязи, с шапкой-тафьёй на голове. В его деснице полыхала свеча на малом блюдце. Знатный человек зыркнул карими глазищами на арестанта, потом прошёл к столу, поставил на него блюдце со свечой, и по-хозяйски вытянул из-под стола табурет. Боярин поставил мебель по центру застенка и с важностью сел на деревянную поверхность, сложив ладони на ноги.
И только тут до кравчего дошло — князь Милосельский. Арестант уселся на помятом кафтане-охабне лицом к визитёру.
— Здоровым будь, Яков Данилович.
— Не здоров я, как видишь, Василий Юрьевич.
— Это как же они тебя разукрасили, лободырники, ка́ты проклятые. Безобразие! Я с ними потолкую.
— Бежать хотел. Чичу поставил под глаз дьяку и выскочил на двор. Там меня твои молодцы и сцапали, — с равнодушием молвил кравчий.
— Зачем бежал? Тебе казнь за такое деяние полагается.
— Потому как... нет моей вины, Василий Юрьевич. Не совершал я никаких преступлений!
Князь принялся наглаживать пятернёй густую чёрную бороду с редкими седыми власами. Глава Сыскного приказа пристально смотрел в глаза арестанту, крылья его породистого носа раздулись...
— Как блюдо спробуешь, сколько времени ждёшь, чтобы указание дать на подачу к царёву столу? — резким голосом молвил князь.
— По закону — обязан до ста досчитать.