— Либо предприятие наше вершим до конца — либо падай в ноги Фёдору Ивановичу, твоему Государю новому.
— Оно так, конешно, — почесал чёрную бороду князь, — а червь всё одно точит. С агарянами сговорились — поворо-о-от…
— Солдатушки завсегда за Отчизну воюют — дело служилое. Уйдут лишние полки на сечу с татарами — делу прок. А не то, не ровён час, с брата́ми Калгановыми сдружатся за нашей спиной.
— Тоже, верно, Святейший...
— По закону: стремянные останутся при больном Государе. С ними и сговоримся. Как Яков Лихой устроит встречу — я слова нужные подберу вам с Никитой. А ты ещё червонцы готовь, отец Василий.
Князь тяжко вздохнул в ответ. Митрополит продолжал речь:
— Стрельцы Калгановых яростно ненавидят. Но и вас, опричное да ярыжное семя, не жалуют. Потому — золотишка поболе дай им.
— Две тыщи насыпать что ль?
— Четыре тысячи дай, кащей! По две тыщи — на полк каждый.
— Разорение ты моё. Я ить не такой богатей, как Фёдор Косой.
— А скупец — похлеще его будешь. Дело, считай, решённое: четыре тысячи золотом подаришь стрельцам — и ладно...
Митрополит навострил уши. Дверь в келью резко распахнулась и в помещение ворвался глава Опричнины, запыхавшийся, что загнанный жеребец.
— Чего растоптался в святой обители... князь опричный? — грозно зыркнул очами владыка.
— Поганые вести, отцы! Гадкий Новгород — мятежом разродился. Подьячего торгового поколотили крепко и передали весточку: податей не платим отныне и заново... вольно жить будем.
— Опять отмежеваться желают? — нахмурился Митрополит. — Вот же бунтарское племя, ты подумай. Не ко времени нам сие возмущение. Опричное войско нельзя ныне от себя отпускать.
— Наказание Бога, — перекрестился Василий, припомнив лукавый лик покойного дьяка Макария…
— Гонец доставил мне грамоту от тверского воеводы Бахметова, — рассказывал глава Опричнины. — В новгородской земле — копошение. Не таясь дружины сколачивают, ополчение по рубежам их земли вовсю шастает в дозорах...
— Государю хворому — ни слова, Никита Васильевич! — пальцем погрозил молодому князю владыка. — Разволнуется — к архангелам на небеса мигом сгуляет. И здравствуй тогда новый кесарь — Фёдор Косой...
— А ежели Государь меня к себе стребует — доложить обстановку? — озадачился Никита Васильевич.
— Не стребует, — отрезал владыка. — Голова его трещит, как харбуз переспелый. Постельничий оберегает Царя от забот государевых. Псом у ног Государя вьётся.
— Дьяк Колотовкин только доложил: слушок загулял по Детинцу… Государь поправляется, — сообщил князь Никита.
Святейший озадачился: “Скверный оборот…”
— Василий Юрьевич, живо езжай во Дворец, — велел Митрополит, — разузнай свежие слухи там, с боярами пошепчись кого встретишь. А ты, Никита Васильевич, присаживайся. Перемолвиться я желаю с тобой о деве одной... распрелестной.
Василий Юрьевич поднялся со стула и, не глядя на сына, вышел из кельи. Глава Опричнины с невозмутимым ликом сел на пригретое отцом место.
— Никита Васильевич… Ты на Трон желаешь забраться?
— Желаю, отец святой.
— В таком случае, как грядущий Государь, умей обуздать страсти, боярин. Чревоугодие — грех. Гордыня — грех. Блудодеяние — тоже грех...
— Неверное слово, Святейший. Блуд... там не то.
— А что именно?
— Тоска сердечная, — помолчав, ответил молодой князь.
— А как же Настасья? Двое деток у вас: наследник и девка.
— К ней не лежит моё сердце. Припоминай, Святейший: в этой же келье вы мне силком навязали разнелюбую, но знатную…
— А ты как хотел, княже? — недоумевал Митрополит.
— Беглости избежать бы тогда. К чему торопились меня оженить? Будто неволил вас кто... с саблей наголо, — взволновался Никита. — Ещё бы погуляли бы по сватам, поглазели девиц иных… Авось и прикипел бы к какой сердцем... но нет! Упёртость эта ваша… отцовская!
— Подрастёт твой сын — придёт время женить его. Может тогда нас поймёшь, ась, Никита Васильевич?
— Бог его ведает, владыка. Разумею одно: неволить сына не желаю ни по каким вопросам. Ни по сердечным, ни по иным…
— Василию перечить нельзя! Вспомни Святое Писание: “Слушайся отца своего, он родил тебя… Дети, повинуйтесь родителям в Господе, ибо... сего требует справедливость. Почитай отца твоего... это первая заповедь…”
Никита Васильевич ответил Митрополиту молчанием. Внука Юрия Милосельского Святым Писанием не усовестишь. Святейший вздохнул, посмотрел на Образ Спасителя, смирил окаянный гнев, как и подобает делать честному христианину, а потом задал вопрос:
— Выходит: отказываться от простолюдинки не собираешься ты? Царь Всероссийский — при полюбовнице... крестьянке?
— Она мне — не полюбовница! — вскипел глава Опричнины.
— Кто же она тебе?
— Не полюбовница!
— Выдай тогда мне верное определение, княже! От прелюбодея до блудодея тропка короткая. Блуд — смертный грех. Прелюбодей, считай, с блудодеем одними дорожками ходят.
— Прелюбодействую, грешен. Но и с холопкой у меня не греховные страсти, владыка! Сердцем к ней прикипел, люблю её.
— Так кто же она тебе, князь Милосельский?