Воцарилось молчание. Дмитрий Пламенев молвил дело...
— Покажем и мы Стольному Граду зубы свои, — заговорила Ясина Бельцева. — Demonstratio сделаем соплеменникам — пущай считаются с нами. Отныне — и на века! Казна у нас — не бездонная, чтобы сосать с новгородцев без чести и совести!
— Варяги, княгиня, — подал голос боярин Горецкий.
— Где гуляют они? — задумалась Бельцева.
— Князь Рогерд с год, как вернулся с отрядами от датского короля. Подсобили ему в сече с Саксонией — теперь прохлаждаются. Купцы мне давеча донесли — Рогерд у Варяжского моря стоит лагерем. Ставку он с умом свершил. Ныне сговариваются с Литвой и со шведами, торгуются к кому присобачиться. Не договорятся — ухарь Рогерд мигом снимется с местечка и уведёт войско к лопарям, сыщи его там.
— Варяги — считай, соплеменники. Славный князь Рорих наш град заложил. Что молвишь, Дмитрий Григорьевич? — Ясина Владимировна обратилась взором к боярину Пламеневу.
— Варяги — славные воины. Но они — не за спаси Бог сражаются, а в казне ныне... ветер боре́й гуляет.
— Золотой запас, — подал голос боярин Островский.
Новгородская знать снова погрузилась в тяжкие раздумья.
— Можно спробовать за вперёд сговориться с Рогердом, — молвил Пламенев. — Он муж — зело с пониманием. Лыцарь по натуре своей, не за золото сражается, а по чести воителя.
— Сговоришься, Дмитрий Григорич? — спросила княгиня.
— Германскую речь разумею, латинскую. Маненько и по-варяжски языком толоку. Сговориться легко будет: ежели не с пустыми руками поеду к Рогерду, а хоть пару тыщ золотом захвачу... за компанию.
— Будет нам рассусоливать, бояре, — подвела черту Бельцева. — По варягам ещё покумекаем. А к завтрему — сбирайте вече. Давеча к нам в гости торговый подьячий прибыл — Мирон Осадчий. Он уже зарестован, вместе со стражниками сопровождения. Каково настроение черни?
— Волнуются не менее нашего, — махнул рукавом кафтана боярин Островский. — Одобрят восстание, не сомневайся, матушка.
Ясина Владимировна Бельцева снова задрала десницу ввысь.
— Славен живи, господин наш Великий Новгород.
На другой день на вечевую площадь доставили пленного Мирона Осадчего, подьячего в павлиньем кафтане. Под хохот сонмища княгиня рассекла мечом кочан капусты над головой холопа Мамоны. Покамест Мамоны. Всего одна нужная смерть — и уже холоп Государя. Всё ваше — моё. Мздоимцу — виселица. “Кесарю кесарево...”
Ещё через день дворяне разъехались по всем уголкам и весям обширной новгородской земли — сколачивать боевые отряды. Старосты в деревнях тоже спины печами не грели — сбирали дружины ополчения. Через осемь дней все тракты на рубежах тверской и новгородской земли находились под пристальным дозором. В глубоких ложбинах оврагов и густых зарослях кустов вшами копошились юркие и зоркие ополченцы-крестьяне...
Притихшая челядь боярина Матвея Калганова стояла сонмищем, держа в руках платки и шапки. На земле находилась деревянная лавка, на которой лежал молоденький совсем холоп с окровавленной спиной, с накрепко перевязанными верёвками кистями рук и стопами. Хозяин имения зверски порол плетью юного смерда — тот отчаянно голосил и ужом извивался на лавке.
— Я тебе покажу жеребца, стерва!
Из-за стены конюшни вышли ещё два холопа, они также стянули с голов шапки и присоединились к толпе. Один из вновь прибывших чуть оборотил кучерявую башку к соседу и тихим голосом молвил:
— За что он его, Кузьма?
— Сенька барина Жеребцом обозвал... в разговоре, а тот услыхал ненароком, — ещё тише ответил сосед.
Боярин продолжал истязание. Холоп прекратил извиваться ужом — его хребет покрылся кровавой кашей...
— Всем, кто про меня зубоскалить вздумает — учение будет.
Смерд смолк окончательно. Простоволосые бабёнки, прикрыв рты ладонями, сочувственно кивали головами. Из толпы шаг вперёд сделал седовласый мужик.
— Пощади его, барин! Ради Христа, пощади! До смерти запорешь...
Матвей Калганов оставил executio и опустил плеть на землю. Его грудь вздымалась и опускалась толчками, лазоревая шёлковая рубаха — совсем взмокла.
— Коли издохнет — псам отдайте на пропитание. Выживет — пущай к брату Еремею уходит. Я его зрить у себя более... не желаю.
Калганов швырнул плеть в пыль. Двое дюжих смердов подлетели к затихшему парнишке и с аккуратностью потащили его в конюшню. Барин приблизился к затихшему сонмищу челяди. Рабы стояли, все как на подбор, опустив головы к земле.
— Ивашка, Гришка. Запрягайте коней. К брату Фёдору направимся. Со мною пятеро гайдуков едут. Самых крепких да рослых снарядите, ну, пошли!
Холопы поторопились исполнить наказ. Ехать до старшого брата — с нос гули — четыре версты. Выходит — важное предстоит путешествие...
Матвей Иванович утёр пот рукавом и зашагал к хоромам. Когда его долговязая фигура скрылась за дверью высокого крыльца, один из опоздавших тихим голосом молвил:
— Эдак не напасёшься на тебя, барин, рослых да крепких, коли сечь нас так станешь.
— Молчи, дура, — буркнул сосед.
Молчите, холопы, ти-и-ихо...