— Сказывал: сам говорить буду с Яшкой.
— Если выкажет любимцу широкое расположение: Яков дрогнуть может и тем самым... порушит он... сговор, — задумался Митрополит.
— Беда, владыко, — заокал вдруг князь. — Беда-а-а.
— Смолкни, урю́па! — рявкнул Святейший.
Василий Юрьевич вздрогнул, а после — тут же икнул.
— Прости… Господи… мя, — паникёр осенил рот знамением.
Митрополит Всероссийский принял решение.
— Надобно его отослать в гости... к дьяку Палёному. Понял наказ?
— Кого? Го-государя? — перепугался Милосельский.
— Лихого боярина, дурная твоя голова! Ярыга Амосов... на службе сейчас?
— В остроге Амосов... кажись... Кончать Яшку? Государя любимца... прищучить? Окстись, Святейший! Дело ли?
— Окстись сам, трусливая бестолочь! Время дорого. Немедля дело свершить требуется. Пока Царь его к себе не покликал.
— Заступница, матерь Божия! Заварили мы кашу…
— Встань, живо.
Князь с трудом, но поднял дородную фигуру с пола.
— Сей же час направляйся в острог. Ярыгу Амосова за шкварник тяни на разговор потаённый. Разъясни ему: надо Лихого кончать. Иначе и тебя, и меня — сдаст Государю.
— В острог ехать… значица мне? — ошалел князь Василий.
— А сидят ныне в темницах какие отчаянные разбойники?
— За-завсегда такие имеются.
— Воли и золота сули. Амосова к ним приставляй — и в дорогу. Ты Лихому записку услал про наше стрелецкое дело?
— К завтрему же сговаривались.
— Гм… Да пёс с ней, с этой цидулкой. Пущай Амосов с разбойниками шастают по дороге... от Стрелецкой слободы — до имения худородного. Носом землю им рыть накажи! — гремел Митрополит Всероссийский.
Князь Милосельский перекрестился дрожащей рукой.
— Твёрдо порешили, Святейший?
— Твёрже некуда.
— Владыка...
— Ну?
— Ой же... лихоманище, коловороть окаянная.
— Меняем мето́ду по захвату Престола, Василий Юрьевич. Кесарю сам разболтал про побег кравчего. Сам и распутывай... сей casus.
— Святейший...
— Живо езжай в острог!
Митрополит примолк на мгновение, а потом вынес vere dictum:
— Яков Данилович... выходит из сговора. Воистину!
И снова Милосельский осенил личность знамением. Прости и спаси.
Разноцвет разгулялся прелестными запахами. В светёлку струились благоухающие свежестью вечера ароматы. Яков Данилович застоялся у слюдяного окна, вдыхал ефир и изучал васильковыми очами окрестности своих владений. Подклётная Царица сидела за столом. Три серебряных подсвечника добротно освещали уютное помещение.
— Чем тревожишься, кречет мой?
— Думку одну гоняю, — обернулся к жене боярин. — Как бы Василий догляд не навёл за имением нашим. Не рыскают ли сейчас поблизости… псы-ярыги его?
Боярыня-орлица встала рядом с супругом.
— Я прознаю... догляд если будет. Ныне — тихо в округе. Спокойно шумят наши вётлушки, незваных гостей не имеется.
В дверь настойчиво подолбились. Послышался приглушённый голос холопа Митьки Батыршина:
— Хозяева дорогие, к нам гость прибыл. На коне прискакал, ворота громит кулачищем. Тебя, Яков Данилович, требует. Настырный, собака.
Супруги обменялись острыми взорами.
— Зайди, Митяй! — крикнул боярин.
В светёлку вошёл вихрастый и конопатый Батыршин.
— Каков из себя?
— А глумец его разберёт. То ли посадский, то ли служилый.
Барин кречетом вылетел из помещения.
— За мной, Митрий!
Барыня Марфа перебралась из светёлки на повышение — в терем. Со второй связи хором открывался обзор на весь двор…
Яков Данилович и Батыршин подлетели к воротам, подле которых тёрлись семеро холопов. Трое держали в руках полыхающие факелы.
— Отворяйте же, ну, — молотил по дубовому дереву какой-то ухарь, явно не робкого десятка, — хозяин ваш сам меня видеть желает!
— Мож за шамширой сгонять, Яков Данилыч? — вопросил Митька.
— Впущай, живо! — гаркнул гостеприимный барин.
Лязгнули затворы, заскрипели петли, холопы с усилием отворили ворота. На двор въехал вороной конь. С седла резво спрыгнул всадник — здоровенный детина. Одет, как посадский муж, но на голове — стрелецкая шапка-колпак.
— Доброго вечерочка, хозяева́ любезныя, — детина рванул поводья, усмиряя взбрыкнувшего воронка, — не взыщите вы за позднюю встречу и тарарам. Токмо сами того вы желали. Рази я не правый?
— Кем будешь, мил человече? — спросил барин.
— Дайте напиться, Христом прошу. Мочи нет, скакал, аки угорелый.
— Митька, неси воды.
Батыршин принялся топтаться на месте, явно не желая отходить от хозяина.
— Оружия нету. Не тревожься, конопатый, ступай за водой смело. Не веруете — обыщите, — пробасил увалень.
— Митрий, кабанчиком поспешай! Оглох что ль?
— Такому диаволу и оружие без потребы, — заворчал на бегу холоп, спеша к подклёту, — с двух ударов кулачинами в землю загонит.
Из теремного окна за гостем наблюдала хозяйка имения, проворно перебирая пальцами смарагдовое ожерелье. Митяй вернулся и протянул детине ковш ключевой воды. Верзила жадными глотками осушил посуду, предовольно крякнул, напившись; и утёр пухлые губы рукавом сермяжной рубахи. Смочил Херкулес закрома внутренностей. А спасибочки?