— Государь третий день в добром здравии! Ныне он — впервые за шесть с лишком месяцев... в бумагах зарылся! — ликовал постельничий.
— Вот как? Оно, конечно, да-а...
— Ты что, Василий Юрьевич, не рад тому?
Князь с великим трудом сотворил на своей физиономии гримасу, весьма отдалённо напоминающую радостную улыбку.
— Как не рад, что ты, Игорь Андреевич? Добрая весть.
— Он тебя требовал. Сказывал: как появится Василий в Детинце — живо ко мне пусть ступает.
Князь оторопел от таких слов.
— Не тревожься, Василий Юрьевич. Государь в добром здравии, а значитца — в добром духе. Идём, спровожу тебя.
Постельничий с усилием поволок за собой дородного боярина за рукав богатого кафтана-ферязи.
— Да не трясись ты так, Василий Юрьевич! Попервой что ль? Царь с полгода государевыми заботами не тревожился, так вы, видать, совсем расфуфлыжились.
Тащил постельничий дородного борова, а притащил поросёночка-кроху. Глазки махонькие, напуганные. Хрю...
Показались посольские топорики в руках стрельцов-рынд, что белыми истуканами замерли у входа... в ту самую Палату
Постельничий Поклонский согнул указательный палец и громко постучал в высокую резную дверь, а после — с усилием отворил створку.
— Ходи, Василий Юрьевич.
— Он та-там?
— Татам. Иди, княже, иди.
Князь и вошёл. Он засеменил вперёд, не поднимая головы... замер на месте болваном. Наконец... визитёр решился и задрал голову.
Его взору открылась картина, которой он так страшился. Здоровый старик-Государь в привычном кафтане-охабне, увешанным сияющими каменьями, стоял у дубового стола и читал некий пергамент, прислонив бумагу почти вплотную к лицу.
— А, Васька. Погоди чуток...
Князь Васютка снял со взмокшей головы шапку-тафью и принялся теребить убор суетливыми пальцами.
— Фёдор Иванович, гм, зятёк мой… драгоценный, — пробормотал самодержец, скользя глазами по строчкам и цифирям.
Государь положил бумагу на стол.
— Чего во́ды распустил, дурак, али на сносях? — приметил потоп на башке боярина кесарь.
— Ра-разноцвет месяц, жарко, — залопотал князь Милосельский. — Душно… от этого и вода. Прости, Христа ради, ве-великий Государь.
Ве-великий Государь уверенными шагами протопал к креслу-трону и уселся на сиденье, ра-расправив по-полы кафтана-ох-охаб... Ох, какого кафтана: богатого, червлёного, со стоячим воротом.
— Ступай сюда, разлямзя́.
Князь жидкими ногами подобрался ближе к Власти.
— Сказывай, пёс сыскной. Почто боярина Лихого Якова... в темнице держал, ась?
“Господь Всемогучий, выручи!” — взмолился Милосельский.
— Ну... чего приуныл, страхолю́дина?
— Так ить... подозрение было... на преступление, — задрожал телом князь. — Чуть двор не стравили поганой ухой!
— Видал его… кое-кто. Рожа у него... мятая.
Сыскной пёс вздрогнул и уронил глаза в пол.
— Ты что, пристрастие к нему применял, душегуб?
— Может и поколотили чутка... ярыжки. Не без этого, Государь.
— Я тебя сам поколочу сейчас, мокрая курица. Сдурел на старости лет? От ухи помер кто, али как?
— Слава Господу... жи-живы все.
—Выслуживаешься, пакостник? Делов у тебя более нету в Сыскном приказе? — повысил голос Царь. — Может тебя самого на дыбе потянуть, пустомеля?
Василий Милосельский сдался страстям — бухнулся коленями на палисандровый пол.
— Не вели казнить, Отец наш! — запричитал князь. — Лихой бежать вздумал с темницы, избил дьяка и стражу, на двор выскочил! Его ярыги скрутили там и постукали малость. Прости, Государь! Правду я говорю!
— Бежать? А чего он, вдруг, бежать надумал?
— Видать, испужался, сердешный. А побег ить… смертной казнью карается по закону, при таком пункте. Пожурил я его опосля и на волю выпустил голубя.
— Ладно, я с Яшкой лично о том перемолвлюсь. А Сидякина за что ухватили, ась?
— Донос был Никите, — оживился князь, — он розыск вершит. Сын разберётся по совести, Государь. Уж ты за то не тревожься.
— Про Новгород знаешь?
“На мятеж своротил разговор…” — обнадёжился глава Сыскного приказа. — Авось и забудет про худородного…”
— Про смутьянов Никиту пытай, отец родный. У меня своих дел до горла.
— Сидякина ухватить нашли время, а чего в Царстве настоящего происходит не ведаешь, дурная башка?
Государь в гневе жахнул кулаком по подлокотнику.
— Развонялись новгородцы, а Никитке твому — всё дух святой? Не Опричное войско, а сонмище мухоблу́дов! А тебе, х-хобяка, только вшей на жопе ловить, а не преступников! — перешёл на крик кесарь.
Василий Милосельский зашёлся телом в тряске: с головы и до того самого места, где ему следовало сыскать насекомых. Кесарь сморщил лицо, пальцами десницы провёл по виску пять раз... Боль потревожила копьём голову. Кольнула — и сразу исчезла. Государь направил разум в спокойствие.
— Три дня Никите на розыск по делу Сидякина. Опосля — листы мне на стол. Потом лично допрашивать стану Михайлу Борисовича. Извет ежели — по шее получите оба... облыгальщики пустоголовые.
— Добро, Государь. Передам твою волю сыну.