— От Леонтия Петровича приветствие тебе, боярин Лихой. Ежели готовый, хоть сейчас едем вместе в Стрелецкую слободу. Одного холопа с собой можешь брать — то обговорено. Ждут тебя на разговор служилые люди, как и желал ты.
— Сотники?
— Угум.
— Которые при стремени? — уточнил дотошный хозяин имения.
— Они самые, — протянул ковш обратно детина.
Митька забрал посуду и, поджав губы, осмотрел пустое дно — всё до последней капли вылакал, дундуля...
— Резво вы обернулись, молодцом, — улыбнулся боярин. — Митька, сбирай двух коней. И этого вороного в конюшню веди, напои, овса дай.
Облачение Якова Лихого покоилось готовым ещё с обеда: кожаные сапоги, порты, добротная рубаха, шапка-барловка, седовласая борода с маленькой верёвкой. Боярин споро переоблачился, приладил с помощью супружницы седой веник к лицу, а потом озадачился:
— Загвоздка, Марфуша. Вырядился я крестьянином, а сабля у меня богатая — персидский шамшир. Рукоять с позолотой, а на кресте — два смарагда сверкают... Несуразица.
— У холопов возьми, короткую.
— Безделушка получится. Толку — nullus. От ножа кухонного больше проку. В рубке — навык решает. Моя старая сабля — у Митрия. Он тоже с ней свыкся. Мож... налегке поскакать.
— Не дури.
— Четвёртый месяц, как упражнения бросили.
— Не фордыбуй, Яков Данилович. В слободу втроём поскачите, от одного вида этого увальня половина лиходеев разбежится. А с утра вам вдвоём с Митькой возвертаться… Сдергоумка не празднуй, супруг. Одевай перевязь, ножны, шамшир с кинжалом вставляй.
— Твоя правда, жена. Бережёного... Бог бережёт.
— Небережёного — ярыжный кат стережёт… В добрый путь, кречет мой. Помни наставления. Главное повторю: никакого суемудрия, прямо всё говори, смотри в очи, не строй царедворца. Ты есть — воин благой...
За полночь в Стрелецкую слободу ворвались трое путников. У ворот их встретил солдатик с факелом в руке. Лошадей привязали к коновязи, оружия с перевязями сдали. Служилый повёл троицу за собой...
Отгороженная от остального мироздания высоким частоколом из заострённых брёвен, слобода бурым ректангулусом разместилась на окраине Стольного Града. Здесь всё имело по-военному строгий порядок: плотная застройка, ровные ряды заборов и дорог; преровные квадратусы дворовых местечек, хозяйственных построек и начальственных домов, суровый купол приходской церкви.
Провожатый довёл троицу до деревянного строения, кивнул детине и зашагал обратно. Здоровяк забурился внутрь дома.
— Тревожусь я, хозяин, — заговорил холоп Батыршин.
— А я себя справно здесь ощущаю, — храбрился кравчий, — будто на воинский сбор прибыл. Мозга тут... сама собой в порядок приходит.
Бугай вернулся к гостям.
— Боярин, не серчай за придумку там с освещением. Тебя все узрят, а ты, покамест, в темени постоишь.
— Добро, я в гостях. Еро́питься мне у вас не с руки.
— Ходи тогдась, милости просим.
Строение оказалось хозяйственным складом. В одном углу лежал ворох стрелецкой одежды: походные сумки-ташки, берендейки, зимние кафтаны, шапки с бобровыми опушками. В другом углу возвышались стволами с два десятка пищалей. У дальней стены разместились плашмя множество бердышей. Совсем неподалёку от себя боярин увидел ровно десять деревянных тростей, приставленных к стене. Значитца: сотники стремянных полков были на месте!
“Аз есмь — воин благой!” — вспомнил наставление жены Лихой.
— Здравствуйте, служилые люди, — перекрестился гость и стянул с головы шапку-барловку.
Помещение освещалось хитрым способом. Сверху на специальном приспособлении висел подсвечник. Он был огорожен широкой развесной материей. Где-то напротив визитёра крупными тенями сидели люди.
“Хитро выдумали, — дивился боярин, — смекалка солдатская. Меня — все видят, я — только тени, гм…”
— Здравствуй, мил человек. Делай шаг вперёд и замри аки идол, — раздался голос с хрипотцой.
Яков Данилович ступил вперёд.
— С чем пожаловал, кто таков? Какие весточки принёс добрые? — хрипел тот же невидимый собеседник.
— Имя мне — Лихой Яков Данилович, боярин придворный. Служу кравчим в Детинце. Слыхали аль нет про меня?
— Слыхали. Сородичи есть тут твои — с воложанских краёв...
“Хрипач то у них — навроде старшой...”
— Добро, землячки. Рад вас слышать... Начну вот с чего. Прослышал я, сотники, про многие обиды, чинимые вам. Про урезку жалованья, про затягивание выплат пособий... для постройки жилищ. Да и порезанное жалованье к вам с великим запозданием идёт, верно то?
— Что нам твоё сочувствие, кравчий? Али объедки с царёва стола нам подкинуть желаешь? То без надобности, сам подъедайся, — молвил другой голос: резкий, высокий, колючий.
— Не гневайтесь, служилый люд. Я с миром пришёл.
— Ты чего мужиком вырядился, болярин Лихой? Бороду прицепил веником. Дурачка празднуешь, ась? Потешаться, скоморошничать сюды заявился? — снова пошёл в атаку второй глас.
Яков Данилович маненечко подрастерялся: “Колючки распустили, строптивое семя. Ершатся служилые. Ей Богу, с новгородцами и варягом проще было в том сражении. Вышли из кустов — обозначились. Враги — троица мятежников и норманн. За спиной — дружок Лёшка. Сабли ввысь и гойда лихая рубка...”