Не успели мы как следует выслушать, что он хотел сказать, как он уж был на полдороге от нас, а за ним парусом летело его раздвоенное пальто на иждивении ветра, поднимаемого им в силу его бурного ускорения.
— Чудак, — отважился сказать я.
— Правомочный человек, — сказал сержант, — в основном способствующий, но пылко говорливый.
Славной походкой от бедра мы вдвоем пошли своим путем домой сквозь день, оплодотворяя его дымом сигарет. Я отметил, что мы бы наверняка заблудились в полях и парках болотистой местности, если бы только дорога, к нашему большому удобству, не добралась назад в участок раньше нас. Сержант тихо посасывал свои пеньки и, как шляпу, нес на челе черную тень.
Продолжая идти, он через некоторое время повернулся в мою сторону.
— За многое в ответе Совет графства, — сказал он.
Я не понял, что он имеет в виду, но сказал, что согласен с ним.
— Одна загадка, — заметил я, — вызывает у меня боль в затылке и изрядное любопытство. Насчет велосипеда. Я никогда раньше не слыхал, что бывает детективная работа такого высокого класса. Мало того что вы нашли пропавший велосипед, вы еще нашли и все улики. Я чувствую, что мне стоит огромного напряжения верить всему, что я вижу, и я начинаю иногда со страхом смотреть на некоторые вещи — а что, если и в них придется поверить? В чем секрет вашей полицейской виртуозности?
Он посмеялся моим искренним расспросам и покачал головой с большим снисхождением к моей простоте.
— Это было плевое дело, — сказал он.
— Как плевое?
— Я мог бы и без улик в конце концов успешно найти велосипед.
— Похоже, что это легкость трудного сорта, — ответил я. — Вы знали, где велосипед?
— Знал. — Как?
— Потому что я его туда положил.
— Вы сами украли велосипед?
— Определенно.
— И насос, и остальные улики?
— Их я тоже положил туда, где они были в конце концов обнаружены.
— А зачем?
Сначала он не отвечал словами, а продолжал сильно идти рядом со мной, глядя как можно дальше вперед.
— Всему виной Совет графства, — сказал он наконец.
Я ничего не говорил, зная, что он осудит Совет графства более пространно, если я подожду, пока он продумает порицание как следует. Прошло не много времени, прежде чем он повернулся в мою сторону, чтобы снова поговорить со мной. Лицо его было угрюмо.
— Не открыли ли вы самостоятельно или, может быть, слышали разговоры про атомику? — осведомился он.
— Нет, — ответил я.
— Вас бы удивило, если б вам сказали, — сказал он мрачно, — что у нас в приходе орудует атомика?
— Еще как бы удивило.
— Она сеет несказанное разрушение, — продолжал он, — половина населения ею страдает, хуже оспы.
Я решил, что лучше будет сказать что-нибудь.
— Не будет ли целесообразно, — сказал я, — если ситуацию возьмет в свои руки главврач диспансера, а то и учителя системы народного образования, или же это — дело для главы семьи?
— Весь вагон и маленькая тележка в этом деле, — сказал сержант, — это Совет графства.
Он шел с озабоченным видом, весь поглощенный мыслями, как будто то, что он рассматривал в голове, было сугубо изощренным делом весьма неприятного свойства.
— Атомика, — решился я на вылазку, — вещь совершенно мне неясная.
— Майкл Гилхени, — сказал сержант, — вот пример человека, почти совершенно чебурахнувшегося в результате принципа атомики. Вы бы удивились, услышав, что он — почти наполовину велосипед?
— Удивился бы безусловно, — сказал я.
— Майклу Гилхени, — сказал сержант, — почти шестьдесят лет от роду, как показывает простой подсчет, и если он — это он, то он провел не менее тридцати пяти лет в езде на велосипеде по каменистым дорогам, вверх и вниз по холмам и в глубокие буераки, когда дорога сбивается с пути под напряжением зимы. Он вечно катит на велосипеде в любой час дня к той или иной конкретной цели или возвращается оттуда в любой другой час. Если бы его велосипед каж дый понедельник не крали, он уже теперь определенно был бы больше, чем на полпути.
— На полпути куда?
— На полпути к тому, чтобы самому быть велосипедом, — сказал сержант.
— Ваша речь, — сказал я, — несомненно, произведение мудрости, ибо я ни слова в ней не понимаю.
— Разве вы никогда в юности не изучали атомику? — спросил сержант, глядя на меня взором вопрошающим и исполненным великого удивления.
— Нет, — ответил я.
— Это очень серьезная растрата, — сказал он, — но я вам все равно опишу масштабы этого дела. Все состоит из маленьких частиц себя, и они летают вокруг по концентрическим окружностям, и дугам, и сегментам, и по другим бесчисленным геометрическим фигурам, слишком многочисленным, чтобы их можно было назвать коллективно, никогда не стоя на месте и не отдыхая, а все уносясь прочь, вращаясь и бросаясь туда и сюда и опять обратно, всегда в пути. Эти крохотные господа называются атомами. Вы прослеживаете интеллектуально?
— Да.
— Они подвижны, как двадцать озорных гномов, отплясывающих джигу на могильном камне.
