Я тщательно огляделся вокруг себя. По обе стороны от дороги были аккуратно расположены коричневые болота и черные болота с вырезанными в них там и сям прямоугольными коробками, каждая с начинкой из желто-коричневой коричнево-желтой воды. Далеко-далеко, около неба крошечные людишки горбились за торфяной работой, вырезывая патентованными своими лопатами дернины точной формы и складывая из них высоченный памятник вдвое выше телеги с лошадью. До нас с сержантом доходили от них звуки, бесплатно доставляемые к нашим ушам западным ветром, звуки смеха и свиста и кусочки куплетов старых болотных песен. Поближе стоял дом в сопровождении трех деревьев и в окружении счастья кружка дворовой птицы, в полном своем составе клюющей и разгребающей и громогласно ведущей дебаты в неослабном процессе производства яиц. Дом был тих сам по себе и молчалив, но над трубой был сооружен навес из ленивого дыма, чтобы показать, что внутри него находятся люди, занятые своими делами. Впереди нас шла дорога, быстро пробегающая через плоскую землю и делающая легкую паузу, чтобы медленно взобраться на холм, поджидающий ее там, где высокие травы, серые валуны и низкорослые деревья. Над головой все было сплошь занято небом, ясным, непроницаемым, несказанным и несравненным, с превосходным островом из облаков, стоящим на приколе среди спокойствия на два метра правее уборной господина Джарвиса.
Сцена была реальной, неоспоримой и противоречила речам сержанта, но я знал, что сержант говорит правду, и, если бы встал вопрос о выборе, возможно, мне пришлось бы отказать в реальности всем простым вещам, на которые смотрят мои глаза.
Я посмотрел на его вид сбоку. Он шагал себе вперед с признаками злости против Совета графства на расцветившемся лице.
— Вы точно уверены насчет человечности велосипеда? — задал я ему вопрос. — Так ли опасна атомная теория, как вы говорите?
— Она от двух до трех раз опаснее, чем могла бы быть, — ответил он уныло. — Рано по утрам я часто думаю, что в четыре раза, и, более того, если бы вы пожили здесь несколько дней и дали полную волю своему наблюдению и рассматриванию, вы бы узнали, насколько уверенна степень точности этой уверенности.
— Гилхени не похож на велосипед, — сказал я. — На нем не было заднего колеса, да и переднее тоже мне не показалось, чтобы у него было, хоть я и не уделил большого внимания его переду.
Сержант посмотрел на меня не без некоторого сочувствия.
— Нельзя ожидать, что у него из шеи вырастет велосипедный руль, но он проделывал у меня на глазах вещи еще более неописуемые. Вы когда-нибудь замечали своеобразное поведение велосипедов в наших местах?
— Я в этом районе недавно.
— Тогда, если вы находите, что приятно все время удивляться, последите за велосипедами, — сказал он. — Когда человек позволяет делу зайти так далеко, что он уже наполовину или более чем наполовину велосипед, не так уж много и увидишь, так как он проводит много времени, опираясь одним локтем на стенку или стоя и упираясь одной ногой в каменный поребрик. Разумеется, есть другие вещи, связанные с дамами и дамскими велосипедами, о них я как-нибудь расскажу вам отдельно. Но заряженный мужчиной велосипед — это феномен огромного обаяния и интенсивности и предмет очень опасный.
В этот момент быстро подъехал на велосипеде человек с распростертыми за ним длинными фалдами пальто, миролюбиво катящий благодаря инерции вниз по дороге мимо нас с лежащего впереди холма. Я вперился в него глазами шести орлов, пытаясь определить, кто несет кого и не человек ли это на самом деле с велосипедом за плечами. Мне, однако, показалось, что я не вижу ничего запоминающегося или примечательного.
Сержант посмотрел в свою черную книжечку.
— Это был О'Фирса, — сказал он наконец. — Его цифра — всего двадцать три процента.
— Он на двадцать три процента велосипед?
— Да.
— Значит ли это, что его велосипед — тоже на двадцать три процента О'Фирса?
— Значит.
— А сколько Гилхени?
— Сорок восемь.
— Тогда О'Фирса много ниже.
— Это вызвано тем счастливым фактом, что их в доме три сходных брата, и тем, что они слишком бедны, чтобы иметь по отдельному велосипеду на штуку. Некоторые люди понятия не имеют, как им повезло, что они беднее друг друга. Шесть лет тому назад один из троих О'Фирса выиграл в Джон Буле приз в десять фунтов. Когда я пронюхал об этом деле, стало ясно, что мне придется предпринимать шаги или в семье появится два новых велосипеда, потому что, вы понимаете, я могу украсть лишь ограниченное число велосипедов в неделю. Я не хотел, чтобы мне на руки свалились три О'Фирса. Счастье, что я очень хорошо знаком с почтальоном. Почтальон! Великие святые страдающие каучуковые миски коричневой овсянки!
Воспоминание о почтальоне, как видно, дало сержанту повод к безграничному развлечению и причину для изощренной жестикуляции красными руками.
— Почтальон? — сказал я.
— Семьдесят один процент, — сказал он тихо.
— Великий скот!
