— Теперь возьмите овцу, — сказал сержант. — Что есть овца, как не миллионы маленьких кусочков овечности, кружащихся во круг и проделывающих изощренные курбеты внутри овцы? Что она такое, как не это?
— Это должно вызывать у скотины головокружение, — сделал я наблюдение, — в особенности если кружение происходит и в голове у нее тоже.
Сержант наградил меня взглядом, смысл которого, я уверен, он сам описал бы как non possum и noli me tangere.
— Этому замечанию очень подошло бы название «чушь», — сказал он резко, — потому что и нервные струны, и самая голова овцы крутятся с таким же успехом, и вы можете сократить одно кружение на другое, и вот вам пожалуйста — как упростить дробное сложение, когда у вас пятерки и над, и под чертой.
— Честно говоря, об этом я не подумал, — сказал я.
— Атомика — очень запутанная теорема, и в ней можно разобраться алгеброй, но рекомендуется принимать ее постепенно, потому что можно провести всю ночь за доказательством маленького ее кусочка при посредстве линеек, косинусов и иных подобных приборов, а потом в итоге ни на грош не поверить тому, что сам доказал. Произойди такое, так вам пришлось бы рассматривать все в обратном порядке, пока не найдете место, где, как обрисовано в алгебре Холла и Найта, вы можете верить собственным фактам, а потом вновь продолжать с этого конкретного места, пока вы не поверите как следует во все это дело так, чтобы не оставалось ни кусочков, в которые веришь наполовину, ни со мнений в голове, причиняющих боль, как когда потеряешь в кровати запонку от рубашки.
— Очень верно, — сказал я.
— Последовательно и следственно, — продолжал он, — можете спокойно выводить из этого, что вы сами сделаны из атомов, как и ваш карманчик для часов, и полы вашей рубашки, и инструмент, коим вы пользуетесь для извлечения объедков из дупла дырявого зуба. Вам не известно ли случайно, что происходит, когда бьют по железной чушке добрым молотом для угля или тупым орудием?
— Что?
— Когда тумак плюхается, атомы лупятся долой, вниз до самого дна чушки и сжимаются и кучкуются там, как яйца под хорошей хохлаткой. По прошествии течения некоторого времени они плавают себе вокруг и добираются наконец туда, где были. Но вот коль вы станете лупить по чушке довольно долго и достаточно сильно, они не будут успевать это делать, и что будет тогда?
— Это трудный вопрос.
— Обратитесь за правильным ответом к кузнецу, и он скажет вам, что чушка постепенно сойдет на нет, если вы будете упорно давать ей сильные плюхи. Некоторые из чушкиных атомов уйдут в молот, а другая половина — в стол, или в камень, или в конкретный предмет, лежащий у чушки под низом.
— Это хорошо известно, — согласился я.
— Результатом нетто и брутто всего этого является то, что у людей, проведших большую часть своей природной жизни в езде на железных велосипедах по каменистым дорогам нашего прихода, характеры перепутываются с характерами их велосипедов в результате взаимообмена атомами каждого из них, и вы бы удивились, если бы узнали, какое количество людей в этих местах — почти полулюди и полувелосипеды.
От удивления я судорожно выдохнул со звуком, пронесшимся по воздуху, как злокачественный прокол.
— И вы были бы изумлены числом велосипедов, ставших полулюдьми, почти получеловеком, полувоспринявших от человечности.
— В данную минуту я не прочь был бы работать на пароходе среди моря, — сказал я, — сматывать канат и делать тяжелую физическую работу. Я бы хотел быть далеко отсюда.
