Сторожевой полк с князем Серебряным и Шереметевым Семёном подальше полка Левой руки, за Булаком, до другой реки, до Казанки, раскинулся, где башня Мурзалеева стоит при слиянье этих двух речек.
Щенятев с Курбским полк Правой руки ведут за Казанкой, с другой стороны города, между Горной стороной и дорогой Галицкой… Елабугины, Збойлевы и Щелские ворота им стеречь надо.
Князь Ромодановский с «запасом» с пушками у деревни Бежболды укрепился. И Правой руке и Сторожевому полку он всегда может помощь подать в случае опасности. Здесь, в этой стороне, дворец хана казанского. Сюда врагов гнать будут, если Бог даст одоление. Так здесь и встречу надо хорошую приготовить татарам!
В грязи, в воде целыми днями сидят люди, оберегая только пищали и порох от воды. Одежда вся промокла, пар идёт от неё. Поесть некогда… К котлам уйти артельным нельзя из окопов. Вспомнят товарищи, принесут им горячего — хорошо! Нет — по целым неделям сухими сухарями, воблой да луком питаться приходится или репой печёной, благо лес под рукой — с трудом, но можно костры разжигать из мокрых сучьев.
И несмотря на то, работа продвигается. Роют новые рвы землекопы; воины попеременно в лес ходят, сучья рубят, плетут большие корзины для туров.
Вот человек двадцать, тяжело дыша, в намокшей одежде, от которой пар идёт, тянут к окопам несколько больших брёвен в самодельной тележке.
Устали, изнемогли ратники, купеческие дети, торговые люди московские. Бросили постромки, тоже самодельные, из лыка крученные… Кто присел, кто прилёг на влажную траву луговую, отдохнуть хотят. Тяжело дышат усталые груди, все кости ноют. И желудок, далеко не полный, знать о себе даёт.
— Э-э-эх! Домой бы теперь! — после первого молчания, словно угадав общее настроение, проговорил один.
— Да, славно бы!
— Щец бы горячих сейчас! Э-э! — смачно крякнул пожилой, полный десятник.
— Да бабу хорошую! — подхватил молодой парень недавно и повенчанный перед походом.
— Ишь, губа у тя не дура! Татарина не хочешь ли черномазого? Или ногайца?..
— Сам кушай… Да ещё козла тебе на закуску… Ирод!
— Ну, не перекоряйтесь, черти! — прикрикнул десятник.
— Так чево ж он? Я и в скулы, вить…
— В скулы? Храбер! А даве, как татаре со стены скакали, вылазку делали, где был?
— Я? — смутился парень. — Я в стан бегал за хлебом…
— Ишь ты! Как оно приспело: в ту самую пору, когда татарове поспели из города, а ты про хлеб вспомнил.
— Ловок! Бабник, козодой поганый… Блудлив, как кошка, а труслив, что заяц…
— Эй! Молчи… Не то я те!.. — обозлясь, так и вскипел парень и даже, забыв про усталь, привстал, словно готовясь привести в исполнение угрозу.
— Буде, говорю! — прикрикнул десятник. — За дело. Навалялись, языки начесали, гляди! За дело!..
— За дело!.. — с ворчаньем поднимаясь, заговорили ратники. — Сам бы потянул… Приказывать да понукать лёгкое дело. Ишь, воевода какой выискался!
— Не воевода, а по государскому наказу приставлен за вами глядеть, за лентяями!..
— По государскому! Собака тебя оставила царёва, а ты и величаешься…
— А хорошо, братцы, государю-батюшке! Вон мы тута пропадаем, а он у Волгушки себе в шатрах пирует и день и ночь… Сказывают, весело там царь с боярами живёт.
— И полонянок, сказывают, и татарчат молодых туда немало нагнали! — опять своё стал поминать молодой новожён. — Потешают себя царь с воеводами!
— Ну, толкуй ещё!.. Нешто можно при царе православном да погань такая!.. Татарчата!
— А что же? Люди сказывают, много там чего творится! Сызмальства осударь с пареньками потеху любил… Так не другой он ныне стал, всё тот же.
— Ан и другой! Я лучше знаю… — вмешался молчавший до тех пор пожилой ратник. — У меня дядя не простого, духовного звания. Сказывает: совсем образумился царь молодой. Всё больше Богу молится, службы правит церковные… Бывает, водят к нему баб… Да редко! А бояре-воеводы его, те, конечное дело, не все по царскому примеру живут. Оттого и соблазны… Да и врут много!..
— Врут?.. Ну, не! Сам ты врёшь, а я не согласен… Сам я в Свияцком городке был, как грамоту митрополичью всем людям читали. А там явственно прописано было: за что Бог нас покарал, хворь наслал гнилую, тяжёлую. «Блуд и непотребство и многое стяжание», так и сказано…
— Так то — воеводы… А сам царь…
— Што царь? Заладил одно! Царь да царь! А знаешь ли, каков поп, таков и…
Но говоривший не окончил.
— Царь едет, черти! Вставайте!.. Царь едет!.. — вдруг крикнул ратник, который лежал на брёвнах, где было посуше, и глядел по сторонам.
Ратники вскочили, смотрят: из ближней рощи, где намокшие, потемнелые деревья стоят с повисшими, полуобнажёнными ветвями, показались вершники царские, стрельцы с пищалями, дворяне охранные с бердышами. За ними на красивых, сильных конях несколько воевод, всё больше пожилые, а впереди Иван, в полном боевом вооружении, на широкозадом могучем коне.
Завидя кучку ратников, стоящих на коленях вдали, с обнажёнными головами, Иван поскакал к ним.
— Встаньте, люди ратные. Богу кланяйтесь… Вы — Божьи ратники. Откуда вы? Что за брёвна? Куда их тянете?
Десятник, ободрённый ласковым голосом царя, ответил, вертя шапку в руках:
