Зубами заскрипел Иван, а молчит, понял, что правду сказал Адашев. Вздохнул, словно стон издал всей грудью, и наконец спросил:
— Что же делать?
— Жадны новгородцы. Спроси их: в чём ихние жалобы? Отчего не идут? Да пообещай льготы да награды… Обмякнут, гляди!
— Правда твоя. Надо попытаться. Не время теперь силу-власть свою показывать, сам вижу… Чего им, собакам? — обратился царь к боярину, доложившему о мятеже новгородцев.
— Да они только толкуют: служба-де не под силу! Сколько походом шли, обносились, издержались… Здеся сколько в Коломне стояли, харчились, расходовались. Казань повоевать два бы раза успели, мол, и домой вернуться, кабы прямо на неё шли. В боях с крымчаками и то пришлось-де им крови сколько своей пролить… А делёж-де неравный. Царским войскам и воеводам супротив вольных дружин чуть не вдвое! И опять идти на траты да на изъян они не согласны-де! Да мало ль чего болтают!..
И боярин запнулся.
— Всё говори!
— Да бают: не для земли тяготу приходится принимать, а для славы царёвой, для величанья Москвы и князя московского великого же… Так им не надобно…
— У! гады ядовитые… Раздавил бы их!
— Государь!
— Ладно, ладно, Алёша!.. Не ворчи! Сказал: потерплю… авось когда-либо ещё сочтёмся… А теперь… теперь, как думаешь? А, Алёша? Что им, собакам? Какую кость кидать?
— Да что, государь… Думается, как на Москве толковали мы, так и сделай… Переписать всех вели, кто за тобой пойдёт, да пообещай на свой кошт их взять, как только под Казань дойдём Божиею милостью…
— Слышал, боярин? Ступай и объяви им так, этим лизоблюдам, земли своей предателям и погубителям, июдам окаянным!.. — срывая в проклятиях сердце, приказал Иван.
Средство повлияло. Все почти бунтующие снова сошлись в ряды и последовали за царём, как только узнали, что им пообещано.
И сколько потом ни косилось на них остальное войско, называя «дармоедами, прихлебателями», новгородцы шеляга своего не потратили больше на этой войне, всё шло им из царской казны, из Ивановой.
Не медля ни минуты, двинулся царский отряд в поход. Не малое расстояние приходилось пробираться сухим путём, по неизвестной местности, где порой нельзя было и припасов купить для людей, а приходилось охотой и рыбной ловлей жить. Но в двадцать два дня — делано вёрст было до двадцати пяти ежедневно — совершили русские свой путь…
Медленно и неотразимо надвигалась грозовая туча на Казань с московской стороны… И все окрестные, горные и кочевые, племена зашатались, словно спелые колосья под грозой… То и дело являлись князьки, и сеиды, и мурзы городецкие, темниковские, черемисские и мордовские: с победой над крымцами царя Ивана поздравляли, верность свою обещали и помощь против Казани. Давно известно: татарину кто больше дал, тот его и брал!
Ему «теньга брат родной, а пожива матушка»!..
Все горные племена отошли от Казани, к свияжским воеводам с повинной явились…
Наконец и царь до Свияги дошёл. За две версты вышли воеводы встречать Ивана.
В сверкающем вооружении, окружённый блестящей свитой, Иван увидал впервые тот город, который сам заложить приказал на гибель Казани, как оно теперь и выходило! На высоком холме, на самой вершине его и по скатам виднелись новые срубы жилищ и церквей среди густой ещё, хотя и осенней зелени. У реки, внизу, на далёкое пространство — шатры белеют, стан раскинут русский. Вот он, рубеж между Европой и Азией. Так, должно быть, некогда и любимый полководец Ивана, Александр Македонский, стоял на одной из вершин Рифея и собирался покорить весь мир, вслед за Азией, на которую ополчил свои непобедимые фаланги. Сладкое, глубокое волнение наполнило грудь царя… Забыты все тягости пути, все опасности и тревоги, минувшие и предстоящие впереди. Царь счастлив! Он совершенно счастлив! Он уверен, что его ждёт победа и слава. Да как же иначе? Вон со всех сторон только и слышно что о чудесных знамениях… Даже в самом бурливом Новегороде чудо объявилося. Пономарь церкви во имя Зачатия святой Анны до заутрени в храме свет видел нездешний. Святитель какой-то предстал и звонить ему велел. Смущённый служака отвечал: «Как могу звонить без приказа Протопопова?» Но дивный гость отвечал: «Звони скорей, не бойся! Мне некогда! После службы торопиться мне надо под град Казань… на помощь царю и государю вашему, Ивану Боголюбивому всея Руси…» Сказал и исчез…
Значит, сами силы небесные идут на помощь замыслам царя. Чего же тут бояться?
И молча стоит, глядит Иван на Свияжский городок, глядит в ту сторону, где берег казанский синеется…
— Государь! — осторожно заговорил окольничий боярин Фёдор Григорьевич, отец Адашева. — Как пожалуешь? Ночлег тебе в городке изготовлен, в доме у протопопа соборного… Лучший двор, какой нашёлся… Уже вечер близко.
— Мы в походе! — живо отозвался царь. — Шатёр нам пускай размечут. Царь при войске живёт. Какая воинам доля, так и вождю подобает!.. — невольно повторил Иван слова великого македонца, сказанные им, когда ему одному подали пить на виду умирающих от жажды солдат…
