— Вот, вот!.. Я слышу, государь! — быстро, громко вырывается у Адашева. — И то: наши колокола, монастырские… К добру такой знак, государь. Радуйся! Сам Бог тебе знать даёт, что скоро на месте кумирен бесовских воздвигнешь ты храмы Божие…
— Вот! Вот… Так я сразу и подумал, Алёша. Один ты умеешь понять меня… Верю, Господи! — подымая руки и глаза к небу, произнёс в молитвенном порыве Иван. — Верю и обет свой даю: первое дело моё будет, как город возьмём, церковь поставить во имя Заступницы всех христиан, Пречистой Матери Христа, Бога нашего!..
— А ещё, государь, слыхал ли ты, знаешь ли, что было? — снова заговорил Адашев, видя, как воспрянул духом его питомец, в котором до сих пор жажда победы боролась с боязнью поражения.
Скрывал эту борьбу ото всех Иван, но от Адашева она не укрылась. А стоило проявить сомненье царю — и всё бы кругом заразилось тем же опасным чувством.
— Что ж было-то? Толкуй скорее. Немного нам можно и калякать тута. В церковь, поди, пора… Говори же, ну…
— Это невдолге и сказать, государь. Ивана Головина челядинец, Тишка по имени, уражен был стрелою татарской. И лежит в жару. Была, видно, стрелка чем ни на есть да помазана… И видит Тишка во сне всё поле, то самое, с которого подняли, принесли его… И будто тамо всё битва идёт… А по-над полем — апостолы святые: Пётр и Павел, и святитель Николай Чудотворец так и витают, осеняя полки наши, русские. И взмолились татарове: «Отче Николай! Помоги нам! Погибаем!..» Тогда святитель и говорит апостолам: «Воистину глаголю вам: граду сему вскорости свет православия узрети доведётся». Благословили блаженные град Казань, а сами по воздуху растаяли… Все про Тишкино видение слышали…
— А я и не слыхал доселе!.. Попик тута один ещё мне сказывал, что святого Даниила видел во сне… И свет будто бы сиял чудесный над Казанью. Ну да что гадать! Буди воля Божия! В церковь пора…
И со всеми царь отправился в свою походную церковь во имя архистратига Михаила Архангела, для которой среди стана был раскинут особливый, большой шатёр.
…Горячо молится царь, ниц распростёрт перед святыней, так что кольчуга и наколенники его след оставляют, глубокий след на песке, заменяющем пол в этом шатре-храме… Долго царь молится. А служба торжественно, стройно идёт своим чередом.
Зарокотала октава могучего на вид протодиакона, начавшего чтение святого Евангелия, какое приходится на этот день. Огни свечей дрожат и сильнее мерцают, сдаётся, от густых звуков голоса чтеца. Слишком могуч этот голос и тесно ему в колыхающихся стенах шатра. Пронизав их, вырвавшись в раскрытую часть палатки, далеко-далеко несётся звук этого чтения, навевая неясный, священный трепет, вызывая невольные слёзы умиления на глазах даже у самых грубых, распутных из воинов, широкой стеною стоящих за шатром, и у надменных воевод, наполняющих самую церковь…
Быстро время идёт. Вот уже засветлела узкая полоска неба там, далеко, на краю, на востоке.
Облака, задремавшие на западе, стали слегка вырисовываться на фоне более тёмного неба.
Близок рассвет… К шести часам утра и солнце появится. Скоро это… Почему же не слышно взрыва?
Ведь царь приказал на самом рассвете первый подкоп взорвать, подать этим сигнал к началу приступа.
Закончил молитву Иван. Стоит, весь напряжённый, трепещущий, лицо пылает… Прислушивается чутко и так ушёл душою из церкви к тому, что за её стенами делается, что даже не слышит громового голоса, читающего слова Евангелия, слова, возвещающие мир, любовь и согласие на земле между всеми людьми, как между детьми Единого Отца Небесного…
— И будет едино стадо и Един Пастырь! — возвещает благую весть мощный, красивый, захватывающий голос чтеца-протодиакона…
И вдруг раздался иной голос, словно пронёсся удар громовой… Задрожала земля даже здесь, далеко от места взрыва, заколыхалось пламя на оплывших, тяжёлых восковых светильниках…
Это взорвало подкоп, устроенный под наблюдением Адашева, под стенами Казани. Человек при помощи пороха заставил землю раскрыть недра свои, метнуть на воздух всё, что создано было потом и кровью, трудами и разумом других людей. И в громовом раскате, в рёве воздушной стихии, потревоженной злобою людскою, словно прозвучал мощный призыв сатаны:
— На бой! На кровопролитие спешите скорее, люди, рабы и слуги мои!..
Как бы повинуясь этому призыву, Иван воскликнул:
— Наконец-то!..
И кинулся вон из шатра церковного.
При свете воскресающего дня можно было видеть, какой ужас творится в Казани на месте взрыва, у Аталыковых ворот.
— Трубить поход! — словно из металлической груди, резко и звонко приказал царь, а сам постоял, поглядел и порывисто вернулся в церковь, чтобы дослушать весь обряд, всю службу выстоять церковную, как подобает. И только возобновились молебны и напевы — второй удар раздался, ещё сильнее прежнего.
Это взлетели на воздух стены и башни по соседству от Арских ворот, которые были уж заняты русскими.
При этом взрыве не одни татары пострадали.
