— Скачи к царю… Расскажи, что Бог послал! Наша Казань! Пусть достальное войско на подмогу шлёт. Нынче же к вечеру его во дворец введём, на трон агарянский посадим!
Умирая от усталости, в пыли, в крови доскакал меньшой Воротынский до места, откуда Иван наблюдал за боем, то и дело посылая узнавать о ходе сражения.
— Бог на помочь!.. Что скажешь, князь?.. — быстро спросил Иван, едва подскакал к нему Воротынский.
— Победа, государь! Да славится имя Господне! И тебе бессмертная слава во веки веков!..
— Видел… знаю… Спасибо, княже!.. Всем спасибо! Дай обнять тебя! Ну, говори: засели крепко в башне? Стены заняли? Можно будет завтра и главный приступ повести?
— Зачем завтра? Сейчас веди полки все на бой. Наша… твоя Казань! Погибнут неверные, рассеются, аки прах от дуновения ветра…
— Да что ты?.. Говори, в чём дело?.. — произнёс Иван. А глаза у самого так огнём и загорелись, вспыхнуло краскою бледное до сих пор лицо.
Воротынский живо описал, как далеко ворвались оба полка в самое сердце города… Теперь двинуть остальное русское войско прямо во дворец — и взять можно хана живьём со всеми его сеидами.
Воодушевление и вера Воротынского в полную победу окончательно заразили царя. Он весь дрожал, не сводя взоров с осаждённого города. Из-за уцелевших домов предместий высились стены, валы надо рвом, зияющие широким проломом у Арских ворот. А дальше всё было затянуто дымом и пылью, которая взметнулась в воздух в момент взрыва и ещё не улеглась, не успела осесть…
И вдруг, повернувшись порывисто к Морозову, царь сказал:
— Скорей гонцов по полкам… На приступ трубить!.. Все на бой! Раздавим врага нечестивого, коли Бог того хочет!
Ну тут из рядов выехал Адашев, с почтительным видом приблизился к Ивану и, склонясь на седле, негромко заговорил:
— Государь! Не прикажешь ли обождать ещё? Не велишь ли первого приказу твоего держаться? Пусть наши воины, что в город вошли, к стене да к башне Арской воротятся. Сам же ты решил на совете: рвы надо засыпать, широкий путь приготовить, все другие подкопы взорвать, вконец обездолить врага, а тогда уже с татарами последним смертным боем переведаться… Сам же ты решил, государь! Прости, что я, слуга твой, смею напомнить тебе… Твою же волю напоминаю…
— Я решил — я и перерешить могу. Что ты учишь меня? Что ты смыслишь? Не всё расчёт, но и отвагу Бог любит, особливо в ратном деле… Да и некогда мне толковать с тобою. Вон солнце как высоко! Успеть бы двинуть полки… всё свершить до вечера!..
— Не поспеем, государь!.. Осенний короток день… Если сейчас велишь подкопы рвать, пока соберёмся, пока ударим — и ночь настанет. И всё пропадёт… Успеют за ночь оправиться неверные… Помысли, государь!..
— Прочь!.. Оставь! — уж с явным раздражением проговорил Иван. — Зазнался, холоп… Много воли взял! Я ли не сказал: подкопы рвать, полки сбирать! На приступ пусть трубы трубят… Слышали!
Морозов и остальные вожди, понимая, что Адашев прав, не торопились исполнить приказ царя.
Он огляделся, и уже нескрываемая ярость сверкнула в его глазах, сразу помутневших, налившихся кровью.
— А-а… — хриплым каким-то, не своим голосом заговорил Иван, — ты им всем то же внушаешь: не слушать приказу царского… Да я тебя…
И рука Ивана судорожно скользнула к рукоятке богатого ножа, украшенного каменьями, висящего в ножнах с боку у царя. Звякнули колечки кольчуги одно о другое от судорожного движения. Напружились жилы на лбу у царя, переполняясь кровью.
В это самое мгновение Адашев, сидевший в седле с поникшей головой, вдруг весь выпрямился и, уловив взор Ивана, стал глядеть ему прямо в глаза своими чёрными проницательными глазами, из которых словно свет заструился и в которых читался какой-то немой, невнятный, но неотразимый, властный приказ!
И сразу опустилась рука Ивана. Лицо подёрнулось лёгкой судорогой и стало снова бледным.
Царь, помолчав мгновенье, уже спокойнее, ровным, слегка усталым голосом проговорил:
— Ну, ладно уж… подумаешь! Так, по-вашему, бояре, лучше не отваживаться зря? Утра погодить?.. Ин, будь по-вашему…
— Ты сам так решил, государь… — отозвался Морозов, видя, что дурная минута миновала.
Адашев ничего не сказал и даже отъехал опять назад, смешавшись с рядами свиты, окружающей царя.
— Слыхал, Воротынский?.. Киньте город… Делай, как приказано: на башне, на стене отбитой укрепляйтеся… Мосты жгите, чтобы казанцы не напали на вас ночью… А мы тута рвы засыпать станем, дорогу изготовим и завтра в город все войдём.
Поклонился Воротынский, повернул коня, скоро из виду исчез. И царь поворотил коня, не то разозлённый, не то смущённый чем-то, молча к ставке своей поскакал.
Молча неслись все за ним.
Легко сказать было: «Киньте город, верните людей!» И трудно оказалось выполнить. Опьянённые резнёй, увлечённые лёгкой добычей, люди не слушали ничего. Не видя грозящей опасности, позабыв, что, того и гляди, вернутся ордою татары, русские ратники рассыпались далеко кругом. Дали полную волю всем страстям и желаньям…
