Победным, торжественным шествием явилось возвращение Ивана от Казани к Москве. Началось оно под вечер того самого дня, когда Иван отчалил от стоянки своей под Казанью, от берега Волги-реки.
Медлительно, скучно и тяжело тянулись сначала часы за часами, пока флотилия царская на вёслах подымалась против течения среди тёмного простора разбушевавшейся могучей реки. Тёмные, свинцовые тучи осенние кроют небо. Тёмные, намокшие, наполовину оголённые леса и полуувядшая трава не красят попутных берегов. Ветер сверху налетает могучими порывами, ещё больше замедляя ход тяжёлых, неуклюжих ушкуев и стругов, причём нельзя даже воспользоваться парусами, чтобы ускорить тяжёлый переезд.
Беляки гуляют по Волге, особенно вздутой от осенних ливней, и каждая высокая, мутная волна, увенчанная белым пенистым гребнем, с размаху налетая на нос царского ушкуя, ударяя в бока судна, заставляет последнее нырять, подпрыгивать и трепетать так, что голова кружится у спутников царя и самого Ивана. Не привыкли москвичи к водяному пути, да ещё в непогодные дни осенние. Мелкий, холодный дождик, сеющий порою, довершает неудобства пути. Под намётом, который раскинут для царя посреди ушкуя, лежит Иван, переживая какое-то смутное, неприятное состояние. После шести недель беспрерывного нервного и физического напряжения это первая минута полного покоя для души и тела измученного юного царя. Но сладость такой желанной минуты отравлена неприятным колыханием утлой скорлупы, на которую с недоверием пришлось сесть Ивану, плеском весел, скрипом мачт судёнышка, таким протяжным, таким печальным и похоронным воем и свистом ветра в снастях… Физическое недомогание, вызванное качкой, овладевает Иваном.
Мутит его; тоскует, ноет грудь!.. Тело, только в эту минуту отдыха получившее право напомнить о трудах и лишениях, перенесённых им за время осады, теперь всё как разбитое, мучительно болит и даёт о себе знать каждым нервом, каждым суставом. И ко всем этим физически неприятным ощущениям присоединилось внутреннее недовольство собой, окружающими, целым миром!.. Вспоминается только то дурное, постыдное или обидное для души и гордости Ивана, что он пережил со дня выезда из Москвы, куда возвращается теперь. Воспоминания теснятся в уме, давят, жмут грудь какой-то смутной, тяжёлою тоской, ещё более неприятной, чем телесное недомогание, вызванное беспрерывным, досадливым колыханием судёнышка.
В пылу борьбы, под громом пушек, за всё время осады почти и не думалось ни о чём. Одна мысль сидела в голове — Казань бы взять!.. Словно сон, промчались эти шесть недель забот, трудов, опасностей. Кровь лилась, своя и чужая… Люди стенали…
Царь видел ужасные раны, когда, посещая становья ратников, наблюдал, как свои же товарищи, и попы, и лекари, и старики-ведуны из обозов перевязывали и лечили ратников, принесённых из боя с тяжёлыми увечьями… Он слышал ряд ужасных взрывов, сразу губивших сотни жизней… Видел груды тел, убитых и павших от голода, от жажды людей, когда трупы, устилающие улицы Казани, были вынесены за стену городскую и здесь зарывались в огромных общих могилах…
Видел всё это Иван, но тогда у него и сомненья, и мысли в голове не являлось: хорошо ли, дурно ль это?
Нет! Так надо! — и конец. Без этого Казани не взять. А не взять её — нельзя! Ум, совесть и вера, честолюбие и самолюбие — всё-всё в душе Ивана твердило ему:
«Казань надо взять!..»
Но вот свершилось, цель достигнута, Казань в его власти, царь казанский — его раб и пленник…
Расширилось сразу далеко царство Московское, Русское. Много выгод и славы сулит присоединение новой, богатой земли к исконным землям рода Мономахова… Отчего же скрытное недовольство грызёт душу Ивана, победителя, как все величают его?
Отчего одну только единую минутку, одно короткое мгновение был он счастлив, а именно тогда, когда очнулся от беспамятства и услышал от Адашева:
— Победа, государь, великий князь московский, царь казанский и всея Руси!
Отчего?..
И вот Адашев… Этот самый Адашев, который вместе с попом Сильвестром, сдаётся, возродили его к новой жизни, счастье ему принесли, сделали не рабом страстей и похотей, а настоящим царём… почему не любит он этих людей так, как бы они стоили, а словно боится их?.. Даже ненавидит втайне… Всегда с ним Адашев, как ангел-хранитель, оберегая не только от внешних бед, но и от того демона, который в самом Иване сидит.
Сознает это юный царь. Знает, что уважать, любить всей душой следует такого чистого душой и телом, сильного умом помощника… Но, против воли, вечное присутствие Адашева, его постоянное превосходство — так же влияет на душу Ивана, как это постоянное колыхание судна на тело его.
