В это самое время новый шум, крики, звон бубенцов и гомон послышались от Тверских ворот.
Бесконечным поездом потянулись из них кибитки, брички, телеги и повозки дорожные, нагруженные доверху разной кладью. Почти на каждой телеге, кроме возницы, сидел ещё челядинец либо двое. А в бричках и долгушах дорожных сидело и по нескольку человек разного вида: челяди боярской, холопов, кухарей, конюхов. Сзади, привязанные к бричкам, шли верховые кони, покрытые тёмными дорожными попонами. Как будто вся челядь большого дворца, царского или патриаршего, совершала переезд из Москвы куда-нибудь далеко.
Конные вершники для обороны ехали по сторонам обоза. Все встречные возы и колымаги, державшие путь на Москву через те же Тверские ворота, вынуждены были остановиться и своротить куда-нибудь в сторону, очищая дорогу бесконечному встречному поезду, тесня при этом люд, наполняющий всё пространство кругом. А люди с торга так и ринулись к самым воротам, толкаясь, стараясь протиснуться поближе, поглядеть на диковинный, небывалый поезд.
— Однова, слышь, и было так! — говорит внуку здоровый, высокий старик-посадский, глядя на огромный обоз, трусящий от ворот вдаль, по Смоленской извилистой дороге, идущей между холмами, вершины которых густо уставлены ветряными мельницами. — Однова и видел я такое! Когда царь Иван Васильевич, мучитель боярский, в свою опричную слободу в Александровскую с Москвы съезжал!..
— Какая там опричная слобода! — отозвался дьяк Грамматин, очутившийся рядом со стариком. — Простое дело, на нынче отъезд Великого посольства назначен. Вот челядь да клажу и пустили вперёд… Скоро и сами послы проедут, гляди…
— Где скоро!.. Теперь, слышь, только в Успенском соборе служба ранняя отошла. На той службе патриарх Гермоген поученье послам отъезжающим сказывал… Пока прощанье буде, пока што… Раней часу али двух пополудни им не проехать… — заметил товарищу Елизаров. — А вот и мы с тобой, кум, не скоро, видно, ноне домой попадём, хоша и живём недалече! Как думаешь!..
— Да уж ништо… Затёрло нас, так выжидать надо!..
Оба дьяка, выбрав небольшое возвышение, с которого лучше было видно и дорогу, и ворота городские, присели на траве, короткой, но зеленеющей после недавних дождей.
Больше полутора часов тянулся поезд, совершенно запрудив ворота и узкую улочку предместья, которая рядом деревянных небольших домишек подбегала к самой городской стене и к этим воротам.
Как только хвост обоза вынырнул из-под ворот, толпа, дожидавшая терпеливо во всё это время — люди, желающие попасть в город, — лавиной полились под сводами приворотной башни. Сюда же врезался и длинный ряд возов и повозок, бричек простых и боярских возков, которые были задержаны встречным поездом у самых стен столицы.
Едва эта лавина с криками, жалобами, с треском ломаемых осей и колёс, с бранью и гомоном прокатилась под воротами и разлилась на все стороны по широкой Тверской, по двум Ямским и по иным, боковым улицам, как от Кремля снова послышался гул и шум большого поезда, звон литавров и трубы, звучащие резко и протяжно…
Толпы москвичей зачернели от Кремля до ворот, теперь вдоль всей улицы, по которой потянулось блестящее шествие. Все люди на торгу, все обитатели предместья у Тверских ворот уж заняли давно места, толкая и ссорясь друг с другом за лучший уголок…
Сперва из ворот показался небольшой, хорошо вооружённый отряд конных драгун, за ними ехали копейщики-иноземцы, состоящие на службе у Московского государства. Первою быстро и грузно двигалась обширная колымага митрополита Ростовского Филарета Романова, который одно время был поставлен патриархом царём Василием Шуйским, потом тем же Василием был смещён и сделан митрополитом Ростовским. Взятый из Ростова в плен войсками Самозванца, Филарет был принуждён Тушинским царьком принять снова сан патриарха всея Руси.
Полный двор был как и на Москве у Шуйского, так и в Тушине, у Самозванца. И Салтыковы, и Шереметевы, и Трубецкие, прирождённые Рюриковичи, — не брезговали принимать чины и милости от Тушинского царька. И митрополиты, и попы — всё было у него. Не хватало патриарха. Гермоген, избранный после Иова, не пошёл бы, конечно, никогда в Тушино, к вору, против которого старался ополчить всю землю. И Самозванец обрадовался случаю назвать патриархом такого знатного князя церкви московской, любимца и россиян, и казаков, каким явился пленённый митрополит Ростовский.
Внешне отдавая ему всяческие почести, но окружив неусыпным надзором, чтобы Филарет не убежал, — царёк заставил святителя принять патриарший сан и писаться этим чином, править службы патриаршие, как это делал Гермоген на Москве. Желая выведать лучше истинное положение дел, вызнать силу и слабость Самозванца, надеясь принести пользу и окружающим, и всей земле вообще, — Филарет не стал открыто во враждебные отношения с вором, хотя и не вмешивался в правительственную деятельность его.
