— От страха и голода, видно, рассудок потерял этот грубый москаль…
— Конечно, так и есть, яснейший круль! — поспешно отозвался Сапега.
Но Сигизмунд уже словно и не слышал ответа. Мрачный, он погрузился в тяжёлое раздумье.
И многие кругом стояли невесёлые, задумчивые, словно их и не радовала большая удача, какая выпала с захватом Смоленска.
Примас, сменивший после торжественной мессы парадное облачение на свою обычную фиолетовую сутану, появился в шатре и приветствовал снова короля и его свиту.
— Во имя Отца и Сына и Духа Святого, мир с вами!
— Аминь! — отозвались присутствующие.
— Аминь! — будто просыпаясь ото сна, проговорил Сигизмунд, осеняя себя крестом. Затем огляделся вокруг.
— Все в сборе, если не ошибаюсь… И гетманы, и канцлер, и паны сенаторы… С молитвою можем мы и приступить к совету, на который я вас сегодня созывал.
Архиепископ прочёл краткую молитву, прося у Святого Духа содействия и просветления ума и души на предстоящем совете. Все уселись по знаку короля, и он, сидя у стола в своём мягком, широком кресле, облокотясь на поручни, первый заговорил.
— Святой отец, и вы, паны сенаторы и гетманы, и все вожди мои! Ещё раз, вознося хвалу Творцу, благодарю вас за те труды, лишенья и заботы, которые мне помогли достигнуть славной цели. Смоленск, древнее достояние нашей короны, отнятое хитрыми, злыми соседями-москалями, снова в наших руках! Этот город с его твердынями — словно камень драгоценный, потерянный надолго, опять теперь сияет на державе великой Речи Посполитой. Нелегко досталось это завоеванье наше. Эллины, осаждая Трою, меньше бед перенесли, чем наши доблестные воины. И все заслужили почётный, славный отдых. Между тем и на родине за эти долгие месяцы войны накопилось не мало самых важных и неотложных дел. Уж даже ропот к нам дошёл, что сейм очередной давно пора открыть, а мы здесь медлим, хотя и не по нашей то было вине… Так вот, одно с другим соединить нам надо. Домой поведём на отдых доблестное войско наше, награды раздадим ему… И — сейм откроем, как надо по статуту Речи Посполитой, чтоб нареканий лишних не было на наше имя королевское. А после — опять за мечи и за мушкеты возьмёмся, снова на коней и по старой дороге, мимо нашего Смоленска-города, — на врагов пойдём. Нас ещё ожидает древняя Москва. Её возьмём, как тут Смоленск взяли… И уж тогда милости и богатства польются щедро на всех, кто послужит делу и после, как до сих пор служил. Что скажете на это, панове — Рада?.. Со мною вы согласны или нет?..
— Согласны, да… На отдых не мешает…
— Согласны мы… да не совсем, яснейший круль…
Нерешительно, недружно звучат голоса. И, вопреки смыслу слов, — скрытое неудовольствие слышится в тоне даже у тех, кто изъявляет своё согласие на словах.
Нахмурился ещё сильнее прежнего Сигизмунд. Давно отвык он от противоречий со стороны своего совета.
— Что значит: «согласны не совсем»? — невольно вырвался у него гневный вопрос. — Когда я говорю, что так будет хорошо… Какие же ещё могут быть речи?..
— Тогда бы нас, яснейший круль, и звать, и спрашивать не надо! — осторожно, но решительно заговорил Жолкевский, давно уже недовольный всем поведением и политикой Сигизмунда. Не обращая внимания на гневный взгляд, который метнул король, гетман спокойно докончил:
— А если уж позвал нас на совет… Ежели спросил наше мнение… Сдаётся, надо и выслушать своих советников, яснейший пан круль!
— Да… просим выслушать и нас! — поддержали гетмана ещё голоса.
— Ах, вот уже как! Если спросил о чём-нибудь слуг своих государь, так уж и слушать их волю должен, по-ихнему поступать… Вашим умом, не своим мне надо жить теперь! Извольте! — с притворным смирением заговорил Сигизмунд, скользя взглядом от одного к другому. — Да, заодно, быть может, и корону вам мою передать, и трон, и власть, дарованную мне Богом и всем народом польским и литовским!.. Что же, извольте, говорите! Прекословить я не стану!.. Ваш слуга!..
Он умолк в злобном, чутком ожидании, и наступило короткое общее неловкое молчание.
— Помилуй, яснейший круль!.. Мы вовсе не думали!..
— Мы даже не желали ничего подобного… Это — совсем не так!.. — раздались отрывочные, смущённые голоса сенаторов и начальников, с которых не сводил своего сверлящего, пытливого взора старый, опытный в управлении людьми круль Сигизмунд.
— Вот как!.. Да знаете ли вы сами, чего вам надо желать, о чём следует думать? Интересно послушать!..
— Чего бы нам надо? Будто мы не знаем! — смущаясь взглядами и язвительными речами государя, по-прежнему спокойно и смело заговорил Жолкевский. — Бог Единый видит и знает, что людям надо и чего не надо… А вот что на уме у нас?.. О том прошу послушать, державный круль.
— Послушаем, послушаем, пан гетман. Прошу сказать!
— Повинуюсь, яснейший! Тут нет посторонних глаз и ушей. Мы собрались, первые сановники короны, ближние слуги и помощники круля нашего… И потому я без риторических фигур и восклицаний, без того, что нужно для народа и для чужих государей, попросту буду говорить, всю правду.
— Отлично… только поскорее нельзя ли? — нетерпеливо отозвался Сигизмунд.
