— Я говорю, как мечом рублю: медленно, но верно, каждое слово должно в цель попадать… Придворной и женской болтовни не изучил, больше по чужим краям, на полях войны шатаюсь, а не обтираю стены виленского и варшавского замка и краковских палат его крулевской мосци, — угрюмо отрезал гетман, передохнул и снова веско, медлительно продолжал: — Так вот, говорю я: за много-много лет впервые Бог большую удачу даровал нам над Москвою… И это вышло неспроста! Земля их зашаталась, внутренние раздоры ослабили опасного нашего соседа… Мы это заметили, взвесили… и это дало нам возможность быстро стать господами в ихнем краю… Что дальше будет — кто знает!.. Быть может, судьба кичливую Москву и все её необозримые владенья предаст на вечное наследье крулевичу Владиславу…
— А почему бы и не мне, Жигимонту?..
— Пусть так. Я не Господь Бог, раздающий владения и царства на земле… Но… все мы знаем, что Владислава хочет народ московский, а не его отца… Да это всё впереди! Если же мы хотим добиться какой-либо удачи, если дело завершить желаем, так не пировать, не отдыхать, не сеймовать надо, а воевать! Сейм с его пустыми речами, со сварою, со всяким шумом вздорным подождёт! Куй железо, пока не остыло, старая мудрость говорит. А кусок железа огромный, тяжёлый лежит перед нами, да и не совсем ещё раскалённый. На юге Московии, правда, казаки и вольница теребят родной край, как псы разъярённые. Мы тут, с запада пашем глубоко нашими саблями и арматами Московскую землю… С северо-запада враги наши, шведы, нам на руку играют, тоже врубаются топорами в российские дремучие леса. Новгород, Псков вот-вот оторвутся от Московии я попадут в руки шведам со всеми богатыми областями своими. От моря Балтийского, куда давно добираются наши хитрые соседи-москали, — далеко теперь откинем мы опасных соперников… Но всё это надо скорее вершить! Пока не опомнились россияне, не слились в один поток их силы, сейчас разбитые на узкие ручьи!.. Упустим час, оправиться успеют москали… и тогда… Да, то самое тогда нам будет, что уже не раз бывало под Москвою… Позор, урон и пораженье!
Жолкевский остановился, словно желая видеть, какое впечатление произвели его слова.
Король сидел хмурый, но уже без прежних признаков раздражения и гнева.
Одобрительный ропот остальных слушателей показал, что они разделяют мнение гетмана.
— Кончил, пан гетман? — гораздо мягче и любезнее прежнего спросил Сигизмунд.
— Ещё два слова, если позволит его крулевская мосць!.. Стоячего врага надо повалить, на этом я настаиваю… Но лежачего добивать не стоит. Если Бог пошлёт завершенье нашим замыслам и польская, литовская наша вера и сила возьмут верх на Москве… Надо приготовлять себе там друзей и слуг не пытками, а ласками и милостью… Юному крулевичу Владиславу и так не легко будет править мятежными, упорными московитами. Зачем же ещё обозлять их излишней строгостью… А не удастся нам вконец одолеть надменных москалей… Они как-нибудь извернутся, как и прежде то с ними бывало… Живучий, неподатливый народ!.. И свои порядки, свои цари останутся у них… Так нужно тут, на окраине, поскорее и попрочнее отхватить, что успеем… И в то же время не очень досаждать врагу. Говорят, обозлённая пчела сильно жалит, даже умирая. Соседями всё-таки навечно нам останутся москали… И если не теперь, так на детях наших выместят чрезмерные обиды… О, я знаю их, живал в Московии: злопамятный народ! Во всём следует соблюдать меру и справедливость… Если только в делах войны можно говорить о справедливости… Нет, точнее скажу: благоразумная осторожность даёт больше, чем безумная отвага, хотя бы и несла она удачу… Вот всё теперь, что мне казалось необходимым изложить яснейшему крулю и вельможным панам Рады его.
Снова сочувственный гул покрыл речь гетмана.
И Сигизмунд в свою очередь несколько раз утвердительно медленно кивнул своей красивой, седеющей головой.
— Почти всё верно… Кроме одного… Я немало удивляюсь перемене, какая произошла с нашим отважным гетманом. Он говорил об осторожности, о благоразумии… Невольно думается, что его подменили… И подбросили Речи Посполитой ласкового телёночка вместо отважного льва, каким мы знали пана рыцаря…
— Если немедленно звать на дальнейший бой — значит быть ласковым телёнком?.. Тогда одно остаётся сказать: настоящие львы торопятся с поля битвы спрятаться под платье придворным красавицам Варшавы! — ответил колкостью на колкость несдержанный гетман.
Сделав вид, что не понял намёка, Сигизмунд продолжал, чуть повысив голос:
