— Господь тебя благослови и ныне, и присно, и во веки веков! Аминь! — Осеняя истовым, отчётливым крестом подошедшего, с особенным чувством проговорил старец, дал поцеловать свою руку, сделал было невольное движение, как будто хотел сам поцеловать голову, склонённую к его руке, но удержался и негромко проговорил:
— Вот служка мой… Пахомий покажет тебе, сыне, што делать надо!..
— Так, так! — принимая величественный вид, выставляя при этом ещё больше своё отвислое брюхо, вмешался Пясецкий.
Отдав поклон, Пясецкий вышел в сопровождении старого служки, Пахомия. Чутко насторожились оба оставшиеся.
Вот уж за дальним переходом звенят по каменным плитам монастырского коридора шаги Пясецкого и служки.
Сразу протянув обе руки к пришедшему, Гермоген проговорил, задыхаясь от радостного волнения:
— Мир… мир тебе, сыне… друже возлюбленный! Брат о Христе!
Троекратно облобызались теперь старец и пришедший, мирянин по виду, а на деле — инок-чернец, прославленный по всему царству настоятель Троицкой лавры, архимандрит Дионисий.
Три года тому назад, когда Сапега со своими отрядами осадил лавру, Дионисий сумел поднять дух защитников этой крепости-обители, и соединённые полки литовцев и ляхов отошли с большим уроном от стен святыни, глубоко чтимой всем народом русским.
Тогда и теперь — неутомимый монах отдавал свои силы на помощь тысячам обездоленных людей, которые стекались под защиту стен и башен лавры. Громадные сокровища, собранные столетиями в подвалах монастырских, составленные из лепт народных, Дионисий теперь тратил на помощь тому же народу, на спасение родины.
Давнишняя дружба соединяла его с Гермогеном, и разница лет исчезала, казалась неощутительной благодаря тому сходству, сродству их чистых, отважных и любящих душ, каким были проникнуты они оба.
Мимо печального пожарища, в какое обратили поляки Москву при вести о приближении ополчения Ляпунова и князя Димитрия Трубецкого, мимо польских стражей, под видом рабочего мужика-плотника, удалось пробраться Дионисию к заточенному старцу-патриарху. И теперь слёзы стояли в добрых голубых глазах инока, когда он глядел на исхудавшее восковое лицо своего друга и духовного владыки.
— Привёл-таки Господь, святый владыко, свидеться нам в сём мире, в юдоли плача и горя!.. А я, по правде сказать, и не чаял того!..
— Нечаемое свершается днесь, как в святом писании сказано… Я, патриарх всея Руси, под чужою личиною должен принимать духовных чад своих, самых близких сердцу!.. Обманом, таючись, беседу с ними веду… Ох больно это, нестерпимо тяжко!..
После небольшого молчания он снова заговорил:
— Што поделаешь! Так, видно, надо… Спасать землю родную — самая крайняя пора настала! Вот и душою того ради кривить приходится на старости лет! Против своей воли, видит Господь… ради спасения ближних неправду приемлют уста мои, и то перед врагами явными, от коих пощады ждать нельзя!.. Ну, сядем… потолкуем. Про Ляпунова-то слыхал?.. Знаешь?..
— Как не знать!.. Двадцать второго числа июлия свершилось злое дело! Ляхи подстроили, сами казаки то говорят… Вчера, в девятый день поминали душу новопреставленного раба Прокофия, защитника преславного веры и Руси… Как подумаю, што не стало его… так даже в груди жмёт и давит…
— А мне нонче «приятель» вон энтот, што тут при тебе стоял, поведал весть нерадостную… Поверишь ли, брат Денисий, в очах и слёз уже не стало у меня, чтобы оплакать наши беды, коим нет конца!.. Нет вождя, избранного Господом. Земли опорой он был, последнею надеждой россиянам… И попустил Всевышний…
— Бог знает, что с нами творит. Я глубоко верю, что иного вождя пошлёт, крепкого заступника нам и избавителя… И мы должны веровать… крепиться до конца! Иначе — всё пропало, коли мы дух утратим твёрдый да бодрость мужескую, как надлежит в такой час!
— Ты ли не кремень, брат Денисий!.. Я про тебя, слышь, немало знаю! Обитель, чу! — выносишь один на своих плечах… Брат Авраамий, келарь ваш… Он, што говорить, умная голова, тебя не глупее… Да больно душою шаток. Гордыни много в нём, мирской он ещё… Мало в нём иноческого, от Бога што, не от людей…
— Да, наш речистый брат Авраамий слаб на соблазны мирские… Как говорит пословка: «Хошь в грязной беседе, — да первым сидеть!..» Так и он…
— Да, да, слыхал… как он было за Жигимонта распинаться тут принялся, когда вернулся от Смоленска… А теперь как, после грамоты моей? Или не унялся малость?
— Получше стал… Да и сам видит, не больно сила велика у ляхов… Когда наших ополченцев почитай сто тыщ подошло под Москву… И кабы не ссоры да раздоры вековечные… Следов бы теперь не осталось, духом бы ляшским не пахло в целой Земле, не то в стенах кремлёвских!..
— Охо-хо!.. Будет ли когда конец испытаниям!.. Ещё мы — што! Душа болит, но сыты-укрыты живём… А люд-то бедный… Голодный, бесприютный… Ты, брат Денисий, чай, по-старому поишь и кормишь тысячи нищего люду!.. Надолго ли ещё хватит тебе казны-то монастырской?..
