Гулко прозвучали удары барабана, тяжёлые, резкие, раскатистые, словно бой далёкого, большого колокола, надтреснутого у краёв.
Всколыхнулась толпа. Из неё стали выбираться и протискиваться вперёд ратные люди, всё больше немолодые, и дворяне служилые, и торговые представители разных городов, которые входили в состав Великого совета всей земской рати.
Пушкари у большой пушки, или «затинной пищали», завозились.
— Уйди, ожгу!.. Поберегися! — крикнул «пальник», раздувая горящий фитиль, толпе зевак, которые слишком близко стояли у жерла пушки.
Он поднёс разгоревшийся хорошо фитиль к затравке. Ухнула пушка своею широкою металлическою грудью… Прокатился выстрел, отдаваясь эхом за Москвой-рекой, вспугнув несметные стаи голубей и воробьёв, ютящихся под кровлями палат и храмов Кремля.
Трубы и барабаны с разных концов города, сначала ближе, потом издалека, стали откликаться выстрелу пушки. Загремели литавры… В свободном пространстве, обведённом цепью часовых, стали собираться выборные, члены совета…
Много ратников сгрудилось у самого крыльца, словно ожидая кого-то.
Толпа народная вдали стала ещё гуще и всё старалась ближе надвинуться, оттеснить хоть немного линию стражи, которая стояла плечом к плечу, поперёк себя держа свои бердыши, образуя ими непрерывную ограду вокруг свободного места, назначенного для собрания выборных.
Скоро показались младшие воеводы земской рати: Репнин, Масальский и Пронский, молодые князья Мансуров, князья Волконский и Козловский, воевода Кречетников. Затем, продолжая горячую беседу, начатую ещё в палатах, показались на крыльце почётные члены совета: Савва-протопоп, Минин, Авраамий Палицын, гетман Просовецкий, воевода Измайлов. За ними шли гурьбой другие видные лица: Иван Никитыч Романов, Вельяминов, бывший тушинец, и Салтыков, «сума перемётная», живой, бодрый, несмотря на свои года, с алчным блеском скряги в бегающих, лукавых глазах, Плещеев; князь Хворостин, набожный и добрый вельможа, следовал за другими. Компанию завершали два дьяка — Грамматин и Андронов, «общие приятели, дружки и предатели», как их звали, но люди опытные, знающие своё дело, они были нужны молодому правительству московскому.
Их пока терпели… И только потом суд был назначен над ними. Андронов даже жизнью поплатился за свои «измены». Наказан был и их покровитель, Салтыков. Но пока ещё они не чуяли над собою грозы и величались среди первых людей Земли, какими были все другие, стоящие тут, лица.
В ожидании главных вождей между появившимися на крыльце правителями продолжался разговор, начатый в палатах дворца.
— Я так мыслю, торопиться не след! — оживлённо настаивал Палицын, продолжая неоконченную речь. — По всем по самым дальним городам тоже надо грамоты посылать призывные, и по Сибири и повсюду! Не обминуть бы самых малых уголочков! Да пособрать на Москву народу тьму целую, на Земский на собор… Найдётся места довольно поразместить почётных да желанных гостей. Посидят, посудят. Да ежели тогда ково уж назовут — так то имя выйдет из целой всенародной груди и весь мир его услышит да признает… И Бог благословит того избранника… А так трень-брень… поскорее да поживее… Штобы не вышло по-годуновски, как он собор подстроил… Али и того хуже! Разумный ты мужик, Кузьма, сам порассуди!.. Скажи по чести…
