— Князь-воевода, мне не дозволишь ли словечко народу молвить! — спросил Минин у Пожарского, стоя на крыльце.
— Изволь! Прошу, Кузьма, сказывай, што имеешь…
Снова поклоны обычные отдал Минин.
— Честной народ, вы, Божье ополченье земское, и казаки, лыцари отважные! И все, кто здеся стоит, челом вам бью! Привёл Господь услышать нам благую весть. Народ сбирается избрать себе царя. И радостно, огульным громким кличем, с весёлым смехом, принял эту весть люд весь, измученный, запуганный, што не смеялся, не улыбался уже долгий ряд годов! Как добрый знак, как предвещенье счастья пусть прозвучит тот народный смех весёлый. Да никогда не плачут больше очи его, как плакали они досель не то што слезами, а кровью горячею, лет восемь, почитай, подряд!.. Пусть слышит Бог!.. А вот теперь — скажу вам, какого бы царя иметь нам надоть! Весной его мы станем выбирать… Так цвёл бы он, как мак, как вешний цвет! Штобы очи были ласкою полны… Штобы душа его незлобная сияла и грела нас, как солнышко весной поля обогревает после зимней стужи… Штобы нас любил… и мы штобы его любили, как любят дети доброго отца! Пусть будет юн! То не беда. Придёт с годами знанье… Пусть будет тих, не грозен! Земля вся за него, коли нужда придёт, — Земля грозой могучей встанет!.. Пусть будет он и справедлив и милосерд, штобы Бога заменял нам на земле!.. Штобы за царя за доброго — Бог дал Руси удачу и грех простил!.. Помолимся об этом, мир честной, люди православные!..
Словно в ответ — прогудел первый удар соборного колокола, зовущего на молитву.
Кузьма обнажил голову и перекрестился широко.
Все кругом сделали то же, и негромко, но дружно пронеслось по площади одно общее желание, словно рокот прибоя отдалённого:
— Пошли Господь!..
Тишина и покой царят в трёх невысоких, но довольно просторных горницах-кельях, занимаемых старицей Марфой с юношей-сыном и послушницей, находящейся тут бессменно для услуг.
Зимнее солнце кидает лучи сквозь замерзшие стёкла небольших оконцев, прорезанных в толстых стенах монастырского здания. Но мало свету и тепла от бледных, зимних лучей, и две печурки ярко пылают в двух горницах, громко и весело потрескивают сухие поленья, покрываясь рубинами пылающих углей и налётом серого, быстро рассыпающегося пепла.
Глядя в огонь, близко от печурки, на невысоком табурете сидит зябкий Михаил и видит чудные образы в лёгких переливах пламени, в игре светотеней среди горящих и истлевающих поленьев…
Старица Марфа сидит неподалёку, у стола. Фолиант в тяжёлом кожаном переплёте с металлическими застёжками и углами развернут перед нею: Четьи-Минеи митрополита Макария — её настольная книга.
Но не читает старица. И мысли её унеслись далеко отсюда, в дальний литовский Мариенбург, где в тяжёлой неволе томится её супруг прежний, теперь — инок, как и она, — митрополит Филарет.
Потом ярко загорелось в её воображении дорогое лицо недавно умершей юной дочери, Татьяны… Слёзы наполнили глаза, но так и застыли под припухшими, тяжёлыми веками, словно скипелись там, тяжёлые, свинцовые слёзы безутешной скорби. Мало отрадного хранится в памяти измученной старухи, только потери и страдания…
Вдруг с затаённой тревогой она бросила взор на сына.
— Мишанька, да ты што… Нездоровится тебе али што!.. К печурке ты всё, к теплу подсаживаешься… Знобит тебя, што ли?.. Не прозяб ли… не продуло ли, как мы ноне в собор с тобой ездили да апосля во дворец ходили… А, Мишань!.. Скажи, милый…
И, тяжело поднявшись, она подошла к сыну, потрогала его голову, заглянула в его тёмные, большие глаза. Потом, не находя тревожных признаков, спокойнее уже подвинула к себе мягкий табурет и уселась поближе к сыну.
— И, што ты, родимая! — весело между тем заговорил юноша. — Здоровёшенек я! Так только, с виду Кащеем Бессмертным кажуся… А силы у меня много… Братана Васю я вот как под себя подминаю, хоша он куды какой толстый да ядрёный супротив меня… А што при огне сидеть охоч… Так уж повадка у меня такая. Знаешь, люблю тепло… И ногам тогда полегше… А то зимою ноют ноги-то, что я застудил на Белоозере… помнишь!..
— Помню… помню… — глухо ответила мать. — А, слышь, о чём толковал с тобою воевода князь Димитрий, как подозвал тебя… Не прислушалась я… С людьми заговорилась… Скажи, сынок…
— Да што… Так, пытал: учусь ли я чему да как… Охоч ли я к науке да к делу ратному… А тамо речь пошла иная! «Вот, — говорит, — царя выбирать собирается царство наше Московское. Какого бы ты царя выбрал?..» — он меня пытает. А я и говорю: «Штобы был и храбрее, и мудрее, и добрее всех на свете!» А он мне на ответ: «Ну, парень, такова и не бывает! Хоша бы одно што, и то бы ладно!..» Засмеялся и погладил меня по голове, ровно дате малое. Я и застыдился… А ты меня и позвала тут… Я и подошёл…
— Да… чуяло моё сердце: с толку тебя они сбить хотят! Отроку малому и таки задачи задают! Лукавый народ!.. Не слушай их… и не толкуй с ими помногу. Што вопрос от них, а ты на ответ: «Да, нет, либо — не знаю!» Слышишь!..
